Иисус достоин аплодисментов - Денис Леонидович Коваленко

— Я не понимаю вас. Вы похожи на сумасшедшего. Вы меня извините, но я спешу.

— Хватит пр… — он уже хотел сказать «придуриваться», осекся. — Кирилл, мне, правда, нужна помощь. Давай поговорим. Я просто знаю тебя давно, твои песни, видел тебя на концертах. Можно сказать, был фанатом, — тон его и все, что он говорил — можно смело подумать, что он псих, до того тон его был резок, а речь сбивчива.

— Молодой человек, прошу вас, оставьте меня в покое.

— В конце концов, ты в Бога веришь? Ответь.

— Молодой человек, я не желаю вам зла и не хочу вас обидеть, — Минкович говорил это рассудительно и спокойно, — вам нужно к психиатру или к священнику, поверьте мне… Извините, я, правда, спешу.

— Тогда хоть дай закурить, — вдруг устало попросил Сингапур.

— Я уже десять лет не курю, — с видимым сожалением ответил Минкович.

— А я обещал не пить.

— Вот видите, все не так плохо.

— А я до сих пор помню одно твое стихотворение, ты его на концерте прочитал, я сразу запомнил:

Все, что нужно для счастья –

Это только взять тебя, небо, в руки

И написать слова любви кистью облаков,

Красками рассвета я напишу твой образ

На безумно голубом небе утреннего лета…

Пусть видят все — что я тебя люблю.

Все хотел спросить, кому ты его посвятил?

— Так странно слышать свои стихи из чьих-то уст. Так давно их не слышал, уже забыл, — задумчиво и, казалось, сам себе, произнес Минкович. — Странно, словно в прошлое шагнул.

— Так кому ты его посвятил?

— Никому, — ответил Минкович. — Разве стихи пишутся обязательно кому-то. — Лицо его изменилось, стало наивным, даже каким-то детским.

— Кирилл, вы не думайте, что я… просто отчаяние.

— Вижу.

— Я почему-то знал, что встречу вас, — как-то само собой Сингапур перешел на «вы». — А Галя, она и, правда… — он смолк.

— Я не знаю никакой Гали, — уже добродушно отвечал Минкович. — Да и вас вижу впервые. Право, приятно, когда вот так, человек на улице вдруг останавливает тебя, пусть таким сумбурным способом, и вдруг читает твое стихотворение. Давно не пишу стихов, давно не читаю стихов… А вы, видно, добрый и открытый человек, хотя и нервный.

— Будешь тут нервным, когда… Кирилл, остановимся, хотя бы вон на той лавочке, поговорим, мне сейчас, как никогда, необходимо с кем-нибудь поговорить…

— Я бы рад, но я, правда, спешу. Давайте в другой раз. Хорошо? — он улыбнулся и неторопливо зашагал, все так же высоко держа голову. Он уже отошел шагов на десять, когда Сингапур, спохватившись, догнал его.

— А когда в другой раз? — спросил он.

— Когда-нибудь. Прощайте, — не останавливаясь, ответил Минкович.

— Кирилл, ответь мне на один вопрос и я отстану.

— Вы и так отстанете, — вовсе без какого-то превосходства и даже без иронии произнес Минкович.

— Конечно, отстану, — согласился Сингапур. — Последнее время меня окружают какие-то безумные люди, я и сам подозреваю, что я безумен, и все эти безумные люди так или иначе повернуты на религии. Кирилл, есть Бог или нет? — Конечно, вопрос дурацкий. Но все равно, ответь.

— Есть, — ответил Минкович.

— Ты уверен в этом?

— Я верю в это.

— А я, видя эту жизнь, все эти слезинки ребенков, все больше уверен, что его нет. Уверен абсолютно, что его нет, — он говорил это, все время, обгоняя неторопливо идущего Минковича, и оттого шел как-то боком и, порой, чуть ли не спиной.

— Вы казались мне умнее.

— Вот как? Вам несимпатична моя уверенность? — Сингапур не удержался — съерничал.

— Мне любая уверенность несимпатична.

— Даже уверенность, что Бог есть? — уже стараясь уколоть, произнес Сингапур, все пытаясь заглянуть в лицо Минковичу. Тот словно не замечал его.

— Любая уверенность — признак недалекости ума. Уверенность — та же гордыня, — неторопливо продолжал он, похоже, сам себе, — она слепа и очень хрупка, ее легко надломить, еще легче сломать. В свое время я был уверен, что пишу хорошие стихи, сильно раздражался, когда говорили обратное, считал этих людей глупцами и невеждами. Страшно стало, когда вдруг понял, что они были правы. Это было по-настоящему страшно. Уверенность обессиливает, притупляет разум и, в конечном счете, неизбежно убивает. Как муж, уверенный в верности своей жены, узнав об измене, теряет веру во всех женщин. Или спортсмен, уверенный в себе, проиграв, теряет веру в свои силы. Уверенность тем и опасна, что она убивает веру.

— И что, человек уверенный, что Бог есть, легко может стать атеистом?

— Не обязательно атеистом. Он может просто погибнуть. Как если бы уверенный, что я перейду дорогу, я не буду смотреть по сторонам, ведь я уверен, что ее перейду. Надо верить. Вера оберегает.

— На Бога надейся, а сам не плошай?

— Можно и так, — улыбнулся Минкович.

— Значит, мне нужно верить, что Бога нет?

— Надо просто верить, а сердце подскажет.

— Подскажет что?

— Что нам пора расстаться, — Минкович остановился. — Мне сюда, — указал он на подъезд жилого пятиэтажного дома. — Прощайте.

— Кирилл, — уже точно выдохшись, Сингапур смотрел ему в лицо, — Кирилл, дай мне совет.

— Смирись, — просто ответил Минкович.

— С чем?

— Со всем, что окружает тебя, и ты поймешь, что, на самом деле, жизнь удивительна.

— Кирилл, — Сингапур удержал его за руку. Он не мог его вот так отпустить, не все было сказано. Что-то еще надо было сказать… что-то еще. — Кирилл, я не знаю, зачем мне все это надо… Я вообще ничего не знаю: что, зачем? Что-то происходит… Что-то должно измениться — во мне измениться, а ничего не меняется. И смиренья нет. Оно будет, наверное, но не сейчас. А сейчас… Что есть Бог? Что есть душа? Сам не понимаю, но почему-то именно это меня, именно сейчас, волнует. Сам не понимаю… творится что-то, а что? Хоть бери и вешайся, — говоря все это, он все держал Минковича за рукав рубашки, держал крепко, и так же крепко вглядывался в его лицо. Минковича, казалось, это нисколько не раздражало и не пугало, он не вырывал руку, не возмущался.

— Представь себе огромное пространство, — произнес он, глядя куда-то в небо, уже до края закатанное плотной тяжелой тучей, — бесконечный мрак, бесконечное, не имеющее границ зло, бессмысленное в своем вечном существовании нелюбви и ненависти. И в этом пространстве есть маленькая точка, маленькая, чуть заметная частичка света — в бесконечном зле — это и есть Бог.

— Странный Бог.

— Странный, как и все добро, не имеющее корысти. Оно просто живет, наделяя собою радостью и любовью все вокруг — все это зло и ненависть. Ненависть хоть