Серебряные коньки - Мери Мейп Додж

– Я был дурак, что разревелся, Мейтье, – сказал Рафф, целуя ее, – а ты имеешь право узнать все. Но мне казалось, что говорить об этом – все равно что выдавать тайны умерших.

– А тот человек… тот парень… о котором ты говорил, – он умер, ты так думаешь? – спросила она, взяв часы, но все-таки присаживаясь у его ног на конец длинной скамейки и готовясь слушать.

– Трудно сказать, – ответил он.

– Он был очень болен, Рафф?

– Нет, болен он не был, насколько я знаю, но расстроен, вроу, очень расстроен!

– Может, он сделал что-нибудь дурное, а? – спросила она, понижая голос.

Рафф кивнул.

– Убил кого-нибудь? – прошептала жена, не смея поднять глаза.

– Да, что-то в этом роде, по его словам.

– Ох, Рафф… ты меня пугаешь!.. Расскажи подробнее… ты говоришь так странно… и весь дрожишь. Я должна знать все.

– Если я дрожу, вроу, это, наверное, от озноба. На моей душе, слава богу, нет греха!

– Выпей глоток вина, Рафф… Вот так, теперь тебе лучше. Ты говоришь, он совершил какое-то преступление?

– Да, Мейтье, кажется, убийство; так он сказал мне сам. Но я этому никогда не поверю. Такой хороший малый – лицо молодое, честное… ну вот как наш сын, только не такой смелый и прямой.

– Да, понимаю, – сказала тетушка Бринкер негромко, опасаясь, как бы муж не перестал рассказывать.

– Он наткнулся на меня совершенно случайно, – продолжал Рафф. – До этого я никогда его не встречал, а лицо у него было такое бледное, испуганное, каких я в жизни не видывал. Он схватил меня за локоть и говорит: «Мне кажется, вы честный человек…»

– Да, и тут он не ошибся! – с жаром перебила его тетушка Бринкер.

Рафф посмотрел на нее растерянно:

– На чем это я остановился, вроу?

– Парень взял тебя за руку, Рафф, – сказала она, с тревогой глядя на него.

– Да, вот именно. Я с трудом подбираю слова и все вспоминаю, как в полусне, знаешь ли…

– Ишь ты! Да и немудрено, бедняга… – вздохнула тетушка Бринкер, поглаживая его по руке. – Не будь у тебя от природы столько ума, что и на дюжину бы хватило, никогда бы к тебе не вернулся рассудок… Значит, взял тебя парень за локоть и сказал, что ты на вид честный человек – как же иначе! А что потом? Это днем было?

– Нет, перед рассветом… задолго до утреннего звона.

– Это было в тот самый день, когда ты расшибся, – сказала тетушка Бринкер. – Помню, ты пошел на работу примерно около полуночи… Ты остановился на том, что он взял тебя за локоть, Рафф.

– Да, – продолжал муж. – Вот даже сейчас его лицо так и стоит у меня перед глазами… такое бледное и растерянное. «Подвезите меня немного вниз по реке», – говорит он. А я тогда, помнишь, работал далеко на линии, что в стороне Амстердама. Я сказал ему, что я не лодочник. «Дело идет о жизни и смерти, – говорит он. – Подвезите меня только несколько миль… Вот он, ялик, не на замке; но я ведь не знаю – может, его хозяин бедный человек, а мне не хотелось бы грабить бедняка!» Может быть, он выразился и не совсем так, вроу, – ведь все это я помню смутно, как сон. Ну вот я и повез его. Проплыли мы миль шесть или восемь, и тут он сказал, что дальше побежит по берегу; а я спешил пригнать лодку обратно. Перед тем как выскочить на берег, он говорит, а сам чуть не всхлипывает: «Я могу довериться вам… я сделал… Бог свидетель, что неумышленно… но человек умер. Я должен бежать из Голландии».

– А как все это случилось, он рассказал, Рафф? Может, он дрался на дуэли с товарищем, как студенты Гёттингенского университета?

– Не помню. Может, он и рассказывал мне, но все это – как сон. Я сказал, что не годится мне, доброму голландцу, нарушать законы моей родины, помогая ему таким манером. А он все твердил: «Бог свидетель, что я не виновен!» – и смотрел на меня при свете звезд такими светлыми, ясными глазами – ну совсем как наш маленький Ханс… Я только погнал лодку быстрее.

– Наверное, это была лодка Яна Кампхёйсена, – сухо заметила тетушка Бринкер, – никто другой не бросает своих весел куда попало.

– Да… Это действительно была его лодка. Ян, наверное, придет навестить меня в воскресенье, если только уж слышал, что я поправляюсь, да и молодой Хоогсвлейт тоже… На чем это я остановился?

(Счастье, что тетушка Бринкер сдержалась: говорить о Яне после жесткого разочарования, испытанного этой ночью, значило породить такие огорчения и подозрения, каких Рафф не вынес бы.)

– На чем ты остановился? Да почти на том же месте: парень еще не успел отдать тебе часы. Ах, вряд ли он добыл их честным путем!

– Ну что ты, вроу! – воскликнул Рафф обиженно. – Часы были его собственные – ясно как день.

– Как же он дошел до того, что отдал их? – спросила тетушка Бринкер, бросив беспокойный взгляд на огонь, в который пора было подбавить торфу.

– Я тебе про это уже рассказывал, – ответил Рафф, недоумевающе глядя на нее.

– Расскажи еще разок, – сказала тетушка Бринкер, благоразумно стараясь помешать ему снова уклониться в сторону.

– Так вот, перед тем как выскочить из лодки, он отдает мне часы и говорит: «Я бегу, покидаю родину, хотя никогда не думал, что придется… Я доверяюсь вам, потому что уверен в вашей честности. Отнесите эти часы моему отцу… не сегодня, а через неделю, и скажите, что их посылает его несчастный сын. И еще скажите, что, если он когда-нибудь пожелает, чтобы я вернулся к нему, я не побоюсь ничего и приеду. Скажите ему, чтобы он послал письмо на имя… на имя…» Ну вот, все остальное вылетело у меня из головы. Не могу вспомнить, куда надо было послать письмо. Бедный малый! Бедный малый! – горестно проговорил Рафф и взял часы, лежавшие на коленях жены. – Так часы и не попали к его отцу.

– Я отнесу их, Рафф, не беспокойся… Отнесу, как только вернется Гретель. Она скоро придет домой. А как ты сказал, как звали его отца? Где ты должен был разыскать его?

– В том-то и горе! – ответил Рафф, очень медленно выговаривая слова. – Все с меня точно соскользнуло. Я вижу лицо молодого человека и его большие глаза так ясно, словно он стоит передо мной… И я помню, как он открыл часы, выхватил из них что-то и поцеловал… а больше ничего не помню. Все остальное словно вихрем унесло, и, когда я пытаюсь вспомнить, мне чудится шум наводнения…

– Да, оно и видно, Рафф… Но я то же самое чувствовала после лихорадки. Ты устал… Надо сейчас же уложить тебя в постель… Да куда ж она запропастилась, эта девчонка, хотела бы я знать? – Тетушка Бринкер открыла дверь и крикнула: – Гретель! Гретель!

– Отойди-ка в сторонку, вроу, – слабым голосом проговорил Рафф, наклоняясь вперед и стараясь увидеть покрытую снегом равнину. – Что-то мне захотелось хоть немножко постоять за дверью, на воздухе.

– Нет-нет! – рассмеялась его жена. – Вот погоди, я расскажу меестеру, как ты ноешь, и надоедаешь, и пристаешь, чтобы тебя выпустили из дому! Но, если он разрешит, я тебя завтра же укутаю потеплее и поведу гулять… Да ты у меня тут совсем замерзнешь: дверь-то открыта!.. Смотри-ка, ведь это Гретель: передник туго набит… катит по каналу как бешеная… Хозяин, что ты делаешь! – вдруг чуть не вскрикнула она, захлопнув дверь. – Ты сам идешь к кровати, без моей помощи – я до тебя и не дотронулась. Да ты упадешь, мой милый!