Зимнее марево - Андрей Николаевич Яхонтов

— Брось ты, Коля, честное слово. — Маслов сел в кокпит, углубление в палубе. — Что ты кипишь все время? Ведь регату нам все равно вместе проходить.

Косихин промолчал.

Маслов перебросил стаксель. Косихин взялся за руль. Шли к небольшой бухточке. Какой-то мужчина с большим животом что-то кричал, стоя у самой воды, и размахивал руками. Может быть, он приветствовал их как победителей, но ветерок относил слова. До берега оставалось совсем немного, мужик с животом все кричал, ветер вдруг стих, и Косихин явственно различил слово «провода». Он сразу посмотрел вверх и, вздрогнув, отшатнулся.

В тот же момент сверкнула ослепительная холодная вспышка. Косихин сжался, единственная мысль-предупреждение плескалась в голове — не задеть какую-нибудь металлическую деталь. И тут же увидел: мачта отошла от проводов. Нельзя было терять ни секунды. Косихин бросился в воду. Отплыв немного, оглянулся. Маслов плыл следом.

Они стояли на берегу и как завороженные наблюдали: яхта раскачивалась, мачта то отдалялась от проводов, то прислонялась к ним — и когда это происходило, бенгальские вспышки с треском разрывали воздух, обжигали Косихина холодным пламенем изнутри. Ведь я же видел, видел тогда эти контуры пагод, корил он себя. Видел, что низкие…

— Сейчас загорится, — сказал кто-то у него за спиной.

Косихин слепо посмотрел на говорившего и боковым зрением успел заметить: Маслов схватил лежавший неподалеку обломок доски и, разбрызгивая воду, побежал к яхте.

— С ума сошел! — крикнул Косихин.

Маслов не послушался. Вода была ему по грудь. Он уперся обломком в борт, пытаясь сдвинуть яхту.

Косихин ясно представил, что сейчас произойдет. Он суеверно испугался своих мыслей, но было уже поздно: яхта снова стала наваливаться на провода, Маслов нажимал доской, она соскользнула с полированной поверхности, Маслов по инерции подался вперед… Косихин зажмурил глаза, а когда открыл, Маслова нигде не было. Косихина обступила тишина, а потом в сознание ворвались крики людей, чаек, отдаленный шум мотора.

Косихин врезался в воду. Он нырял и всматривался в зеленоватую прозрачность. Всплывал, захватывал воздух и снова погружался.

Рядом ныряли люди.

В какой-то момент он чуть не провалился в глубину, его словно магнитом туда потянуло. Он с трудом выкарабкался, перевел дыхание и с безразличием подумал, что мог сейчас утонуть. Это безразличие его испугало, он быстро, удирая от таящейся там, под ним, опасности, поплыл к берегу, изо всех сил работая руками и ногами.

Он выполз на берег и растянулся на песке — теплом, почти горячем, — согреваясь и дрожа сильней и сильней. Его вдруг все перестало интересовать, он хотел поглубже зарыться в этот прекрасный песок. И тут откуда-то издали послышалось: «Нашли, нашли». Косихин приподнялся, взглянув в ту сторону и увидел: двое мужчин осторожно, будто ребенка, выносили на берег третьего.

Он встал и пошел к ним. Ноги вязли в песке, и ему почему-то представилось, что он идет по пустыне — один, хотя прекрасно видел перед собой группку людей. Он торопился и в то же время старался как бы замедлить шаги, он и хотел узнать, как там, и боялся. Он словно со стороны наблюдал за собой — вот так идущим быстро и в то же время медленно, и глаза у него при этом взгляде со стороны были большие и белые, как блюдца. А все вдруг повернулись к нему, расступились, давая дорогу, и там, в конце этого образованного людьми прохода, он увидел лежащего на песке  ч е л о в е к а.

СВИДАНИЕ В ДЕКАБРЕ

Ветер стонал в трубах, жаловался на бесприютное свое житье. Или это трубы жаловались на хлеставший их снег, атаки ветра?..

Фомин выпростал руку из-под одеяла: и в комнате было нежарко, из оконных щелей гвоздил сквознячок. Не поднимаясь, Фомин нашарил на полу жестянку, которая заменяла пепельницу, установил ее на груди, но курить раздумал: чтобы чиркнуть спичкой, пришлось бы извлекать из тепла вторую руку.

Той же выпростанной рукой Фомин взял со стула газету, перечитал телепрограмму на последней странице и со вздохом газету отбросил. Быстро темнело.

Все же надо было вставать.

Позевывая и подтягивая сползавшие пижамные брюки, Фомин прошел на кухню. Членистоногий столетник загораживал чуть ли не пол-окна, а день и без того выдался сумеречный. Фомин включил свет, зажег обе конфорки. Стало уютней.

Сел на табуретку и выставил локти на серую пластиковую поверхность кухонного стола. Поблескивающая плоскость была сплошь в розоватых винных подтеках и липкая. Фомин пододвинул тарелку с утренними пельменями, отколупнул вилкой от слежавшейся массы два крайних комка и, прожевав, запил водой из-под крана.

Взял стеклянную банку, чтобы полить столетник, и тут позвонили в дверь. Фомин замер, прислушиваясь. Звонок не повторился. Недоверчиво вытянув шею, Фомин как был, с банкой, двинулся через коридорчик в прихожую. У двери он снова обратился в слух и, различив там, за дверью, неясный шорох, быстро отомкнул.

Перед ним стояла немолодая, красящаяся в рыжую женщина небольшого роста, полная, в черном пальто с куньим потертым воротником. Шапку из синтетического искрящего меха женщина сжимала в руках, а возле на лестничной площадке чернел внушительных размеров чемодан. Что-то во взгляде голубоватых, выцветших глаз женщины показалось Фомину знакомым, и он строго спросил:

— Вам кого?

— Ой, Федя, — нараспев произнесла женщина. — Федя… — Она радостно и кривовато улыбнулась. — Ты не узнаешь меня?

Фомин кашлянул, выигрывая время.

— Я Шура. Шура Кольцова, — подалась к нему она.

— Шура?

Он непроизвольно отстранился, чтобы взглянуть на нее со стороны, и тут же словно устыдился этого своего движения.

Но Шура словно бы не заметила ничего и по-прежнему улыбалась:

— Ты что, цветы поливал?

— Да, — сказал Фомин и отвел руку с банкой за спину.

— Любишь цветы?

Фомин снова кашлянул и тут только спохватился.

— Шура! — бодро, что прозвучало немного неестественно, воскликнул он. Наклонился, подхватил чемодан. — Проходи, что же ты стоишь? — И шагнул в глубь квартиры. — Ты погоди, я только приберу чуть-чуть.

Фомин пихнул одеяло в шкаф, жестянку переставил на подоконник, затолкал ногой под диван скомканную папиросную пачку.

Шура, аккуратно подобрав бежевую юбку, села на стул, Фомин осторожно, чтоб не скрипнуть, опустился на диван.

— Да, сюрприз, — сказал он. — Вот не ждал!

Они помолчали.

— А ты хорошо живешь, — решила Шура, оглядев комнату.

Фомин украдкой вмял вылезшую из дыры диванную пружину.

— Только вот похудел что-то…

— Я? — он провел рукой по небритому подбородку. — Ты извини, я сейчас.

Вернулся он в костюмных черных брюках и голубой сорочке в полосочку.

— А ты… ты как меня нашла?

Она посмотрела на него ласково и лукаво. Ну да, он хорошо помнил этот ее взгляд.

— Нашла…

— А… Чем ты… вы… как вообще