Земля помнит всё - Тиркиш Джумагельдыев

Якуб рассмеялся сухим, злобным смешком.

— Чего смеешься?

— Глупости твоей смеюсь. Забили тебе башку красивыми словами. Вот слушай, у моего отца было три жены. У каждой — белая кибитка. У каждой сыновья, дочери. Всего поровну, всего вдоволь. Как сыр в масле катались. И думаешь, они жили в мире? Ни черта! Все перецарапались. Жены с женами, сыновья с сыновьями, девки с девками. Каждому казалось, что другому лучше живется! А ведь от одного отца.

— Если бы и от одной матери…

— Ну уж это не наша с тобой забота! — Якуб сердито засопел. — Я тебе так рассказал, для примера… Никто ничего не изменит: ни отцы, ни матери… Таков уж он, этот проклятый мир!..

— Нет! — убежденно воскликнул я. — Мы все исправим!

— Ну давай, давай! А может, твои друзья все уже исправили, только нам-то с тобой не узнать!..

Я промолчал.

— Ну и духотища. — Якуб подобрался к дыре и, сунув в нее голову, жадно глотнул воздух. — А ночь на дворе… Думаешь, придет твой парень?

— Придет!

— Ну и дурак будет. Влепят пулю в лоб, и дело с концом. Видишь, усатый черт все время под дверью торчит… Дай нож.

— Зачем?

— Стену попробую расковырять. Ничего нет глупее — сидеть и ждать смерти. Я не герой. Не мечтаю умереть с песней на устах. Дай нож.

— Не дам.

— Отниму!

— Попробуй!

Он сокрушенно покачал головой.

— Ну и идиот же ты!

— Не злись, Якуб. Ты все испортишь. Подождем малость — не придут, я сам начну ломать стену. А хочешь, и дверь!

Он молча отполз в темноту. За стеной ничего не было слышно. Только комары звенели. И солдата не видно…

— Вроде уснули все… — сказал я.

— Похоже… А дружком твоим что-то не пахнет!.. Ну как, будем смерти дожидаться?

— А ты боишься ее, Якуб?

— Интересный вопрос! — Он злобно засмеялся. — Думаешь, я не понимаю, с чего ты спрашиваешь? Не беспокойся, придут тебя выручать, в ногах ползать не буду, чтоб и меня прихватили. Не доставлю я тебе такого удовольствия.

— Почему?

— А потому, что тебе надо, чтоб я струсил. Трусливых подчинить легче. Но я не трус, не надейся. В бою мне смерть не страшна. А здесь, в этой вонючей яме… Сдохнуть только потому, что какой-то болван боится расковырять стену!..

Якуб тяжело вздохнул. А ведь он прав, надо попро-бовать освободиться самим. Вдруг Сапару не удалось выполнить свой план.

— Попробовать, что ли, Якуб?

— Конечно, давай я.

— Нет, я сам.

— Боишься нож отдать? Ну черт с тобой! Колупай сам.

Я начал осторожно отковыривать глину.

Послышался топот. Мы приникли к дыре, в нее уже можно было просунуть плечо. Промчались трое верхом. Две оседланные лошади в поводу… Они! Где-то совсем рядом тяжелое сопение, возня. Ни выстрела, ни вскрика.

— Похоже, они… — с сомнением произнес Якуб. — Кажется, часового связывают.

— Ну вот. А ты говорил!

За дверью звякнул замок, потом приглушенный голос произнес:

— Ломать надо!

Мы кинулись к двери. Она трещала, вокруг рамы сыпались куски сухой глины. И вдруг дверь распахнулась. В проеме стояли Сапар и двое каких-то парней.

— Сапар! Друг! Спасибо!

Перемахнув через ограду, мы бросились к лошадям и безмолвно, словно заранее сговорившись, вскочили в седла.

— Что с часовыми-то сделали? — спросил я, когда загон скрылся из виду.

— Связали. Храпели оба… Ловко все вышло! Боюсь только, не приметил ли меня усатый. Днем-то я два раза приходил… Ну, может, обойдется, может, не разглядел со страху.

Часа через полтора у сухого, заросшего гребенчуком арыка Сапар придержал коня.

— Думаю, здесь… Хорошее место. Ни за что не найдут!

Мы с Якубом соскочили с коней.

— Одних вас придется оставить, — виновато сказал Сапар. — Вот хлеб, вода… Уж вы не держите обиды!

— Что ты, Сапар! И брат родной не сделал бы больше!

Я не знал, что еще сказать. Якубу бы его поблагодарить, ведь так складно, говорить умеет!.. Нет, молчит. Слушает, как шелестит осока…

Сапар вскочил в седло, натянул поводья.

— Арык до кладбища тянется. За кладбищем деревня… — Он умолк, прислушиваясь к тишине, потом добавил. — Долго здесь не оставайтесь, ладно?.. День переждите и уходите. Ну, счастливо!..

Я долго глядел им вслед. Когда звук копыт замер вдали, я снял шапку и подставил ночному ветерку влажную голову. Какой простор кругом! Как легко дышится!..

— Ну, Якуб, от смерти мы ушли.

— От смерти не уйдешь… — неопределенно пробормотал он.

Я прошел вниз по арыку, выбрал лужайку, где трава была погуще, улегся на спину и стал смотреть в небо. В изголовье, словно сторожа мой покой, недвижно стояли высокие травинки…

"А хорошо, если бы Якуб ушел… — мелькнуло вдруг у меня в голове. — Беспокойно с ним, непонятно… И все-таки что-то в нем нравится. Смелый человек. Не будь он байский сын, я бы его уговорил идти к нашим. А почему ж все-таки он Марию убил? Ведь она не красная, помещичья дочь…"

Рядом послышался шорох. Я поднял голову.

— Ты где, Мердан?

— Здесь. Поспать хотел.

— Поспишь тут, — Якуб плюхнулся возле меня на траву. — Того и гляди, на скорпиона ляжешь. Одно утешение — кладбище по соседству.

— А выходит, правду говорят, что байские сынки трусоваты.

— Да не цепляйся ты, — Якуб устало махнул рукой, — и без тебя тошно. — Не переставая ворчать, он улегся на спину. — Вам, неучам, большевики наплели, а вы и рады. Рассказал бы я тебе кое-что про байских сыновей, да с дураком толковать — ослу проповедь читать. Байские сыновья! — Он вдруг рывком поднялся. — А Кутузов, Пушкин, Толстой — они, по-твоему, батраки были? Да ты небось и не слыхал про таких.

— Про Пушкина слышал. Тетя Нина стихи его читала. Она их на память знает.

— Это что же, тоже большевичка?

— Не большевичка, жена большевика. Учительница.

— Учительница, говоришь? — Якуб ехидно рассмеялся. — А говорила тебе эта твоя учительница, что, сколько ни было революций, во главе всегда байские сыновья стояли?

— Выходит, и Ленин байский сын?

Якуб пожал плечами.

— Про Ленина не знаю, книг про него не написано. Думаю, не из бедняков. Не родится большой человек в доме, где день и ночь о куске хлеба думают!..

— А я голову на отсечение дам: байский сын против царя не пойдет!

— Вот и пропадет твоя башка… Среди тех, кто царя сбросил, половина байских сыновей!

— В России, может, и так, — убежденно сказал я, — а у нас байские сыновья первые враги бедняков!

— Где это у нас? Что ты видел,