Земля помнит всё - Тиркиш Джумагельдыев

— В том-то и беда: хотели, а силенок нету. Вот и умываются собственной кровью. Только сила может превратить мечту в действительность.

Гнев охватил меня. Я долго молчал. Потом сказал, еле сдерживаясь:

— Когда-то считали, что после аллаха сильней всех белый царь. Муллы день и ночь раскачивались в молитвах, все превозносили его. Мыслимо ли было, что русские рабочие сбросят царя с трона?! Такие, как ты, говорили: это чушь, бредни большевиков. Силенок им не хватит! А теперь?

— Да… — процедил Якуб с ненавистью. — Веселые дела! Каждый… — он с презрением оглядел меня, но все-таки не выговорил слово, готовое сорваться с губ. — Каждый… царя судит!

Невдалеке снова зашелестела трава и появился запыхавшийся от бега Ширли. Пот грязными струйками стекал по его лицу. В руках мальчик держал старую, не раз точенную лопату.

— Давай, Ширли!

Я протянул руку, но мальчик словно не видел меня. Полуоткрыв от ужаса рот, он смотрел куда-то за мою спину.

Я обернулся. Якуб внимательно разглядывал мальчика. Тот медленно пятился назад. И вдруг, бросив лопату, мгновенно исчез в кустарнике. Я метнулся за ним.

— Стой, Ширли! Стой!

Мальчик не оглянулся. Он мчался, раздирая о кусты лицо, задыхаясь…

Я догнал его у самого кладбища. Рубашка на нем была хоть выжимай, сердце бешено колотилось… Он бился у меня в руках, как рыба.

— Ты что, Ширли? Ну скажи, что с тобой?

Мальчик извивался, пытаясь вырваться.

— Пусти! Пусти!

— Ну, перестань же, дурень!

Окрик подействовал. Мальчик затих.

— Я не дурень… Я боюсь!..

— Кого?

— Дяденьку! Который с тобой!

— Да ничего он тебе не сделает!

— Бить будет! Он и отца бил!.. Плеткой… Отпусти меня. Убьет!

Я прижал к груди его мокрую горячую голову.

— Не бойся, братик! Ничего он тебе не сделает. Он сам боится меня… Слушай, Ширли, а может, ты обознался?

— Нет. Я в хлеву сидел, все видел. Я его сразу узнал…

— А он тебя не видал?

— Нет. Я спрятался.

— Ладно, Ширли, пойдем! И посмотри хорошенько, может, это все-таки не он?

— Он. он! Не пойду я…

Мальчик не ошибался, это было ясно. Вот почему Якуб так внимательно разглядывал мертвых. И эти его слова: "Головы-то зачем рубить?" Значит, он приказал убить, а исполнители перестарались. Но он приказал… А разглагольствования о неизбежной жестокости всего лишь попытка оправдаться… И не передо мной — я ведь ни с чем не догадывался, — перед самим собой; преступник всегда ищет оправдание, даже когда уверен в полной безнаказанности…

Мне так и не удалось уговорить Ширли вернуться: он упирался, останавливался, умоляюще смотрел на меня.

— Хорошо, Ширли. Сиди здесь, в кустах. И следи за дорогой. Увидишь всадников, сразу беги ко мне, а лучше шел бы ты в деревню. Вернешься, когда стемнеет. Воды принесешь!

Он послушно кивнул.

Якуб, обливаясь потом, копал яму. Увидев меня, он разогнулся, плюнул на ладони и сказал:

— Хоть бы ты этого постреленка за водой послал!

— И без воды хорош будешь!

Он в бешенстве отшвырнул лопату.

— Тогда сам и копай!

И бросился на землю в отступившую к кустам тень. Я принялся шарить вокруг.

Воевал я уже три месяца. И мертвых нагляделся, и раненых… Видел и оторванные снарядом ноги, и вывалившиеся из тел внутренности. Но видел в бою, среди грохота, криков, свиста пуль… А здесь тишина и покой…

Я продолжал искать в кустах. Нигде ничего… Уже начал надеяться, что не найду, что их увезли отсюда, вдруг, раздвинув густую траву, увидел то, что искал. Голова… Я отскочил. Трава сомкнулась над моей находкой.

— Якуб! Иди сюда!

— Чего орешь? — раздался ленивый голос. — Режут тебя?

— Иди сюда.

Он не спеша подошел.

— Ну?

— Раздвинь траву. Вон там!

Он вопросительно поглядел на меня. Наклонился. И сразу выпрямился.

— Узнаешь?

Я думал, он будет кричать или снова примется доказывать, что все правильно, что иначе быть и не может, но Якуб молчал. Потом, не глядя на меня, произнес:

— Дурак.

— Хорони!

— Это что же, приказ? — Якуб не двигался с места.

— Приказ! Ты приказал убить. Я приказываю — хоронить.

— А если я не послушаю?

— Тогда… — я выхватил из кармана нож.

— Ах так? — Якуб напрягся, готовясь к прыжку, лицо его перекосилось от бешенства.

Он быстро овладел собой.

— Нож еще может нам пригодиться… Не время сейчас им махать!

— Самое время!

Он отвернулся. Потом вытер со лба пот и сказал устало:

— Слушай, Мердан, давай не ссориться… Хочется тебе похоронить — похороним… Только зря это, влипнуть можем из-за твоей причуды.

Я убрал нож, сбросил халат и молча взял лопату. Мы рыли по очереди.

— Держи, — сказал Якуб, услужливо протягивая мне мой халат, когда возле высохшего арыка появились две свежие могилы. — И пойдем поближе к кладбищу, там хоть тень есть.

Мы улеглись в тени старого карагача. Здесь было чуть-чуть легче, но все равно пекло нестерпимо. Наконец с запада потянуло свежестью. Якуб приподнялся, подставляя лицо легкому ветерку.

— У, проклятый, где ж ты раньше-то был? — Он огляделся, с сомнением покрутил головой. — Не нравится мне эта история… Как бы нас с тобой из-за мальчонки опять веревкой не спутали…

Я не ответил, губы пересохли, говорить было трудно.

— Ну, что молчишь? Мертвяков испугался? Подумаешь, невидаль! Накроют нас здесь, тоже рядышком лежать будем.

— Ну нет! Тебе они и носа не разобьют — палачи у них в цене.

Якуб поморщился.

— Охота тебе лаяться. Да еще в такую жару… — он говорил примирительно, почти просил. Ему очень хотелось, чтоб я забыл, какая между нами пропасть, раз уж связаны мы одной веревочкой. — Никакой я не палач. Я солдат. На плечах — погоны, в руках — винтовка. И дали мне ее не мух отгонять. Я солдат. И ты солдат. И ты убивал, и я убивал. Только ты — белых, я — красных. Спросят, за что, оба дадим один ответ — за родину, за свободу, за справедливость! Кто из нас прав, одному богу известно! А для людей прав тот, кто законы пишет. Взял власть — твоя правда! Ты еще не успел понять, что к чему, а тебя уже нарекли справедливейшим из справедливых, и любое твое слово сразу преисполняется высшей мудростью. Ляпнешь что-нибудь сдуру, а слова твои так растолкуют, что, когда они к тебе вернутся, ты только диву дашься, как же умно сказал. Ты отупеешь, мозги твои зарастут жиром, но ты всерьез будешь верить, что только тебе дано изрекать истину! И когда подхалимы начнут приписывать тебе то, чего ты никогда и не говорил,