Останься со мной - Айобами Адебайо

Часть IV

40

Илеша,

декабрь 2008 года

Я здесь. Дрожащими руками поправляю покрывало; сердце рвется из груди, но я здесь, и я никуда не уйду, пока не повидаюсь с тобой.

Сотни гостей собрались в дорогих шатрах с кондиционерами — на проводы твоего отца не поскупились. Для его поминок арендовали школьное футбольное поле. Повсюду растяжки с фотографиями покойного, дежурят полицейские, отлавливая нарушителей, а гирлянды лампочек будут подсвечивать торжество до поздней ночи. Повезло умереть тому, чьи дети могут устроить такой фестиваль в его честь. Но я пришла не из-за его смерти; я пришла из-за ребенка, которого оставила и чью смерть не хотела видеть.

Я хотела вернуться много раз, расспросить тебя о ее последних минутах. Надежда казалась слишком большой роскошью, и я отказалась от мысли, что она могла выжить. Я думала вернуться, но лишь для того, чтобы спросить, страдала ли она от боли.

Много раз я собирала сумку и велела водителю приготовиться к поездке в Илешу. Но когда наступало время уезжать из Джоса, замирала и не могла встать с кровати. Казалось, от малейшего движения я разобьюсь на миллион крошечных кусочков. Эти дни я проводила в кровати и беззвучно плакала; слезы стекали по щекам и щекотали ухо, потому что сил не хватало даже их вытереть. Через десять лет я перестала планировать эти поездки и целых пять лет не собирала сумку и не просила водителя приготовиться к поездке на юг.

А теперь я готова; теперь мне хватит сил выслушать, как прошли ее последние минуты, и узнать, где она похоронена. Нет смысла отрицать, что со мной случилось худшее, что только может случиться с человеком; факт, что я не видела могилы детей, не отменяет того, что я пережила их, ведь это они должны были стоять у свежевырытой могилы и бросать песок на крышку моего гроба. Акин, мне теперь плевать на уважение к традициям: я хочу увидеть могилу дочери.

В шатрах все оформлено в желтых и зеленых тонах. Зеленые скатерти и желтые атласные чехлы для стульев с зелеными бантами. Я сажусь на первый попавшийся стул в шатре, где значится твое имя; тут около тысячи гостей. Ты, должно быть, крупно потратился, но гостям этого мало. За столиком все жалуются; никому не подали угощение. Даже воду.

— Но шатер очень красивый, и эти банты на стульях, — я по привычке вступаюсь за тебя, будто речь о моей семье, будто я не сбежавшая блудная жена.

Сидящий рядом мужчина фыркает:

— И что прикажете есть, скатерти? Я и дома могу пообедать. Если им не по карману нас кормить, зачем позвали такую ораву? Их кто-то заставлял устраивать такие пышные похороны? Насильно заставлял?

— Официанты скоро подойдут, я уверена. — Я встаю и сажусь за другой столик. Я не нахожу себе места, барабаню пальцами по колену и ищу в толпе голову, похожую на твою. Шапочку ты наверняка снял; у тебя голова потеет. Я ищу непокрытую голову.

— Проверка микрофона, проверка микрофона. Раз, два, три. Проверка, проверка; раз, два, раз, два, — слышится голос в динамиках.

И тут я тебя вижу; ты стоишь через стол от меня. Я смотрю на твои губы: нижняя так и осталась ярко-розовой. Ты меня не видишь; твой взгляд скользит по рядам, ты рассеянно приветствуешь гостей. Я впиваюсь ногтями в ладони, так хочется протянуть руку и дотронуться до тебя. Я растеряла всю свою храбрость; мне уже не хочется ничего знать, неизвестность представляется куда более заманчивой, и я цепляюсь за нее. Что, если я не готова узнать, как умерла моя дочь? Что, если мне не нужно этого знать?

— Это Баба Ротими, банкир; вы только посмотрите на него, ходячий банковский счет, — говорит женщина за моим столом и хлопает себя по бедру. Она следит за тобой взглядом.

Я удивлена, что тебя по-прежнему называют папой Ротими; надеюсь, никто не говорит тебе это в глаза. Жестоко напоминать об утрате.

— А его брат здесь? Единственные сыновья своей матери; слышала, они даже не здороваются, — говорит ее соседка.

— Конечно, он здесь. Это же и его отец тоже, разве нет? Ради покойного отца можно и помириться, — отвечает первая.

— А слышали, что говорят — мол, они из-за его жены поссорились? Бывают же стервы, ни за что не хотят ладить с родственниками мужа.

Значит, так обо мне думают? Я стерва, а ты — святой. Я встаю, хожу по шатру кругами и наконец вижу тебя. Ты стоишь у столика с напитками.

Возле тебя девочка-подросток. Она похожа на меня, но у нее твой нос. Я моргаю, но она не исчезает: так и стоит рядом с тобой. Я приближаюсь, от изумления раскрываю рот. Я много раз представляла эту встречу, но никогда не думала, что увижу, как ты обнимаешь ее за плечи, не позволяла себе представлять, что она будет стоять и улыбаться тебе.

Почему ты мне не сказал?

Я смотрю ей в глаза, а ее взгляд рассеянно скользит по мне: она смотрит на меня как на постороннюю, как на человека, которого видит впервые. Слова рвутся наружу, заполняют грудь, вытесняя воздух, и мне становится трудно дышать. Ты поворачиваешься и видишь меня. Я перевожу взгляд с твоего лица на нее; голова идет кругом. Я думала, что проиграла эту битву, а вдруг оказалось, выиграла — не просто битву, а войну.

У нее глаза моей матери, ее длинная шея и тонкая черточка губ. Я хочу дотронуться до нее, но боюсь, что она отпрянет или испарится. Я делаю глубокий вдох, и в этот момент она тянется и дотрагивается до крестика на золотой цепочке.

Я подхожу ближе.

— Это моя дочь? Акинйеле, это моя дочь?

41

Йеджиде, каждый день с тех пор, как я послал тебе приглашение на похороны, я тревожился, как пройдет эта встреча. Тими несколько раз успокаивала меня и говорила, что все будет в порядке. Но что она знает? Она-то думает, у нас еще есть шанс стать счастливой семьей. А я знаю, что надеяться не стоит, — уверен, что надеяться не стоит, — но, когда дело касается тебя, я никак