Аэростаты. Первая кровь - Амели Нотомб

Я объяснила в меру своих сил. Она скорчила брезгливую гримасу:

– Да этот тип просто извращенец, подглядывает за вами из кабинета!

– Я тоже так считаю. Я пыталась возражать, но ему плевать.

– Почему ты не бросишь?

– Он хорошо платит. И парень занятный.

– Ты не влюбилась, надеюсь?

– Ему шестнадцать лет!

Доната расхохоталась.

– Ну, успокоила! – заявила она с таким ехидством, что я с трудом подавила искушение съездить ей по физиономии. – Когда у тебя следующее занятие?

– Не знаю. Он позвонит, когда прочтет “Илиаду”.

– Давай-давай, жди. Парень едва умеет читать, а ты ему сунула “Илиаду”? Ты хочешь его унизить!

– Ему не понравилось “Красное и черное”.

– Поэтому он полюбит Гомера! Не понимаю твою логику.

Тут я была с ней согласна. Но чтобы последнее слово осталось за мной, тупо сказала:

– Это гарантирует мне несколько дней покоя.

Грегуар Руссер позвонил на следующее утро:

– Мой сын дочитал “Илиаду”. Приходите сегодня в обычное время.

Я была ошарашена и заподозрила жульничество. Я отправилась в универ в отвратительном настроении. День тянулся бесконечно. Даже преподаватель этимологи, которой я всегда увлекалась, показался мне нудным.

В четыре часа я пришла в их красивый особняк. Мой ученик лежал на полу, но мгновенно вскочил, чтобы поприветствовать меня. Я подумала, что он, наверно, наглотался чего-то: у него был блуждающий взгляд.

– Здравствуйте, Пий!

– “Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…”[3]

– Вы выучили “Илиаду” наизусть?

– А что, стоило бы! Мне страшно понравилось!

Он был почти в трансе. Я вгляделась в его зрачки – они выглядели нормальными.

– Вы прочли все до конца?

– Конечно! Это супергениально! Наконец-то грандиозная история с настоящим размахом.

– Можно так это выразить, да.

– Не то что ваш Стендаль и его шуры-муры в спальне. В Америке про “Илиаду” сказали бы It’s bigger than life![4]

Я засмеялась. Потом, заподозрив обман, спросила:

– Вам ни разу не было скучно во время чтения?

– Было, в самом начале. Через описание греческого флота я еле пробился. Такое впечатление, словно автор благодарит своих спонсоров.

– Не было их у него!

– Догадываюсь. Называйте как угодно. Но он переборщил с кораблями и с этим name dropping[5]. Правда же, как будто перед ним лежит список и все знаменитые греческие кланы потребовали их упомянуть, чтоб потом хвастаться. “Почитайте «Илиаду» и увидите: мой старикан участвовал в Троянской войне!”

– Но это все-таки красиво – подобное восславление кораблей.

– Мне кажется, это еще и способ привлечь внимание к неоднозначной роли Посейдона. Он единственный из богов в свое время помогал троянцам, строил стену для защиты города. Он вполне мог бы устроить бурю и отправить греческий флот на дно.

– Но тогда не было бы войны. А боги хотели, чтобы была война.

– Да, будто им доставляет удовольствие смотреть, как смертные дерутся. Но их можно понять: рассказ о битвах захватывающий и великолепный. Единственное, что раздражает: чувствуется, что Гомер за греков.

– Он грек.

– Ну и что? Я не троянец, но я за них.

– Вы прочли предисловие к “Илиаде” Жана Жионо?

– Я похож на человека, который читает предисловия? И так ясно, что греки сволочи.

– Они хитрые.

– Они подлые. Ненавижу их. А троянцами я восхищаюсь, особенно Гектором.

– Что вам в нем нравится?

– Он благородный, храбрый. И у нас с ним есть кое-что общее: он астматик.

– В тексте нет слова “астма”.

– Да, но описание приступа ясно говорит об этом. Я узнал симптомы. И я понимаю, что у него аллергия на греков!

– Однако греки тоже кое-чем интересны. Одиссей, например.

– Одиссей? Мерзавец! Финт с Троянским конем – какая низость!

– Бойся данайцев, дары приносящих.

– Вот именно! Сыграть на вере других людей, придумать псевдоперемирие – тошнит меня от вашего Одиссея.

– Это война.

– Ну и что? Не все средства хороши.

– Тогда не было Женевской конвенции.

– Троянцам и в голову не пришло бы совершить такую ужасную вещь.

– Да. Поэтому они терпят поражение.

– Плевать. Правда на их стороне.

– А Ахилл вас не восхищает?

– Этот вообще выродок. Карикатура на американского вояку. То, что нам подается как храбрость, – просто тщеславие дурака, который настолько уверен в покровительстве богов, что считает себя неуязвимым.

– Плач над телом Патрокла вас не тронул?

– Гротеск! Все тот же американский warrior[6], который пачками мочит врагов без малейших угрызений совести, но не может смириться с тем, что убили одного из его людей.

– Его лучшего друга, вы хотите сказать.

– А он? Скольких лучших друзей троянцев убил он сам?