Темные аллеи - Иван Бунин

Я был тогда уже не первой молодости, но вздумал учитьсяживописи, – у меня всегда была страсть к ней, – и, бросив свое имениев Тамбовской губернии, провел зиму в Москве: брал уроки у одного бездарного, нодовольно известного художника, неопрятного толстяка, отлично усвоившего себевсе, что полагается: длинные волосы, крупными сальными кудрями закинутые назад,трубка в зубах, бархатная гранатовая куртка, на башмаках грязно-серыегетры, – я их особенно ненавидел, – небрежность в обращении,снисходительное поглядывание прищуренными глазами на работу ученика и это какбы про себя:

– Занятно, занятно… Несомненные успехи…

Жил я на Арбате, рядом с рестораном «Прага», в номерах «Столица».Днем работал у художника и дома, вечера нередко проводил в дешевых ресторанах сразными новыми знакомыми из богемы, и молодыми, и потрепанными, но одинаковоприверженными бильярду и ракам с пивом… Неприятно и скучно я жил! Этотженоподобный, нечистоплотный художник, его «артистически» запущенная,заваленная всякой пыльной бутафорией мастерская, эта сумрачная «Столица»… Впамяти осталось: непрестанно валит за окнами снег, глухо гремят, звонят поАрбату конки, вечером кисло воняет пивом и газом в тускло освещенном ресторане…Не понимаю, почему я вел такое жалкое существование, – был я тогда далеконе беден.

Но вот однажды в марте, когда я сидел дома, работаякарандашами, и в отворенные фортки двойных рам несло уже не зимней сыростьюмокрого снега и дождя, не по-зимнему цокали по мостовой подковы и как будтомузыкальнее звонили конки, кто-то постучал в дверь моей прихожей. Я крикнул:кто там? – но ответа не последовало. Я подождал, опять крикнул – опятьмолчание, потом новый стук. Я встал, отворил: у порога стоит высокая девушка всерой зимней шляпке, в сером прямом пальто, в серых ботиках, смотрит в упор,глаза цвета желудя, на длинных ресницах, на лице и на волосах под шляпкойблестят капли дождя и снега; смотрит и говорит:

– Я консерваторка, Муза Граф. Слышала, что вы интересныйчеловек, и пришла познакомиться. Ничего не имеете против?

Довольно удивленный, я ответил, конечно, любезностью:

– Очень польщен, милости прошу. Только должен предупредить,что слухи, дошедшие до вас, вряд ли правильны: ничего интересного во мне,кажется, нет.

– Во всяком случае, дайте мне войти, не держите меня переддверью, – сказала она, все так же прямо смотря на меня. – Польщены,так принимайте.

И, войдя, стала, как дома, снимать перед моим серо-серебристым,местами почерневшим зеркалом шляпку, поправлять ржавые волосы, скинула ибросила на стул пальто, оставшись в клетчатом фланелевом платье, села на диван,шмыгая мокрым от снега и дождя носом, и приказала:

– Снимите с меня ботики и дайте из пальто носовой платок.

Я подал платок, она утерлась и протянула мне ноги.

– Я вас видела вчера на концерте Шора, – безразличносказала она.

Сдерживая глупую улыбку удовольствия и недоумения, –что за странная гостья! – я покорно снял один за другим ботики. От нее ещесвежо пахло воздухом, и меня волновал этот запах, волновало соединение еемужественности со всем тем женственно-молодым, что было в ее лице, в прямыхглазах, в крупной и красивой руке, – во всем, что оглянул и почувствоваля, стаскивая ботики из-под ее платья, под которым округло и полновесно лежалиее колени, видя выпуклые икры в тонких серых чулках и удлиненные ступни воткрытых лаковых туфлях.