Два моряка - Константин Михайлович Станюкович

Точно оплеванный вышел адмирал из ресторана, дошел домой и заперся в кабинете.

«Не может быть… На Сережу клевещут!» — все еще не хотел верить честнейший старик и решил, что надо поговорить с сыном.

Он опровергнет все эти мерзости!.. О, наверное!

И надежда сменялась отчаянием, отчаяние надеждой. Безграничная любовь к Сереже ожесточенно боролась против очевидности.

Но более терпеть он не мог. Надо же, наконец, узнать правду и не подозревать напрасно сына.

И, однако, страх охватывал этого неустрашимого моряка, видавшего на своем веку немало опасностей, при мысли о подобном объяснении с сыном.

Думал ли он, что ему придется иметь такие объяснения?!

В этот день Сережа обедал дома. Веселый и довольный, он, между прочим, сообщил, что командир «Витязя» назначается командиром броненосца «Победный» и что он зовет его к себе ревизором.

— И ты согласился? — с какою-то тревогой в голосе спросил старик.

— Разумеется, папа! — ответил Сережа. — Через год «Победный» идет на два года в Средиземное море! — прибавил он.

«И, значит, доходы будут большие», — невольно пронеслось в голове старика.

Когда окончился обед, адмирал как-то смущенно проговорил:

— А ты зайди-ка ко мне в кабинет, Сережа… Хочу тебе показать чертежи нового английского крейсера… интересные… Прелестный будет крейсер…

Нита испуганно взглянула на отца и, заметив его смущение, поняла, что не о чертежах будет речь. И ей стало страшно за отца.

IV

— Присядь, Сережа… Видишь ли… Уж ты извини, голубчик… Никаких чертежей нет… Я так, чтобы, понимаешь ли… мать и сестра… Зачем им знать?.. А мне нужно с тобой поговорить… ты сам поймешь, что очень нужно, и извинишь отца, что он… в некотором роде…

Адмирал конфузился и говорил бессвязно, видимо не решаясь объяснить сущности дела.

Сережа, напротив, был спокоен и, взглянув ясными, несколько удивленными глазами на отца, сказал:

— Ты, папа, говори прямо… не стесняйся… О чем ты хочешь говорить со мной?

Этот самоуверенный вид и спокойный тон обрадовали старика, и он продолжал:

— Я, конечно, так и думал, что все это подлая ложь… Но меня все-таки, знаешь ли, мучило… Как смеют про тебя говорить…

— Что же про меня говорят, папа?

— Что будто ты был ловким ревизором и привез из плавания десять тысяч…

И адмирал даже рассмеялся.

По красивому, румяному лицу молодого лейтенанта разлилась краска. Но глаза его так же ясно и решительно смотрели на отца, когда он проговорил:

— Это верно, папа. Тысяч восемь я привез!

Адмирал, казалось, не верил своим ушам. Так просто и спокойно проговорил эти слова сын.

— Потому, что был ревизором? — наконец спросил старик упавшим голосом.

— Да, папа. Я делал то, что делают почти все, и должен тебе сказать, что не вижу в этом никакой подлости… Напрасно ты так близко принимаешь это к сердцу, папа. Не возьми я своей части, все пошло бы одному капитану… С какой стати!.. И ведь эти восемь тысяч, которые мне достались, собственно говоря, ни от кого не отняты… Никаких злоупотреблений мы не делали ни с углем, ни с провизией… Все покупали по справочным ценам, которые давали нам консулы… Но эти обычные скидки десяти процентов со счетов, которые практикуются везде, что с ними делать?.. Записывать их на приход по книгам нельзя… Оставлять их поставщикам, что ли? Это было бы совсем глупо… Ну, они и делятся между капитаном и ревизором… И никто не видит в этом ничего предосудительного…

— Но ведь это… воровство!.. Ведь эти скидки должны поступать в казну… Или вы с капитаном этого не понимаете?.. О господи, какие вы непонятливые!.. И ты, сын человека, который в жизни никогда не пользовался никакими скидками, ты тоже не находишь ничего предосудительного?..

— Ты, папа, извини, слишком большой идеалист и требуешь от людей какого-то геройства, и притом ни к чему не нужного. А я смотрю на жизнь несколько иначе… Я не…

— Вижу… Довольно… Мы друг друга не понимаем, — перебил старик, и голос его звучал невыразимою грустью. — Теперь во флоте не понимают даже, что предосудительно и что нет… И даже такие молодые… То-то ты и отставки моей не одобряешь… Ты рассудителен не по летам… И, верно, карьеру сделаешь… Иди, иди, Сережа… Нам больше не о чем разговаривать!.. Не говори только об этом сестре… Она тоже не поймет тебя…

Сережа пожал плечами, словно бы удивленный этими ламентациями старика, и вышел из кабинета, а Максим Иванович как-то беспомощно опустил свою седую голову.

Когда Нита принесла чай, Максим Иванович по-прежнему сидел за столом, скорбный и мрачный. Увидав дочь, он попробовал улыбнуться, но улыбка была печальная.

Нита молча обняла старика. Он крепко-крепко прижал ее к своей груди, и слезы блестели на глазах старого адмирала.

1896