Неисправимые - Наталья Деомидовна Парыгина

— Борька, брось, — перебил Николай.

— Что — в самом деле? — жестко спросила я.

— А то, что наша шаечка погладит вас по спине — не опомнитесь, — нагло сказал Борис.

— Шаечка? По спине? — переспрашиваю я и не узнаю своего голоса. — Вы смеете мне грозить?

Неудержимая ярость темной волной заливает меня. Не помню, как вскочила со своего места, как оказалась возле Бориса.

— Знай, что я не боюсь ни тебя, ни твоей паршивой шайки. И не смей так разговаривать с лейтенантом милиции! Не смей!

В следующий момент я увидала, что они уже не сидят передо мной, а стоят — и Борис, и Николай. У Бориса странно мотается голова. Ах да, это же я трясу его за плечо. Я разжимаю руку. И тут вижу лицо Николая, вернее, не лицо, а только его глаза — широко открытые, немигающие черные глаза. И в них — изумление, испуг, сочувствие. Да, и сочувствие, могу поклясться. И не к Борису, а ко мне.

Я возвращаюсь на свое место. Странная слабость охватывает меня. Не хочется ни шевелиться, ни думать, ни говорить. Не столько из соображений воспитательных, сколько для того, чтобы прийти в себя и немного собраться с мыслями, я достаю из стола два листка чистой бумаги и говорю:

— Пойдите в ту комнату, сядьте за стол и напишите, как вы мне угрожали. Каждый в отдельности. И знайте — если со мной что-нибудь случится, вам не уйти от ответа.

Я произношу это негромко, но уверенно, мне не приходит в голову, что они могут ослушаться. И они тоже, по-видимому, находят мое требование естественным. Оба молча берут бумагу, идут в детскую комнату и садятся друг против друга за квадратный стол.

Я сижу, подперев голову руками, и тупо смотрю вниз, на чернильную кляксу на стекле.

Тихий шепот. Через открытую дверь мне видна почти вся детская комната. Николай уже держит ручку и, видимо, готовится писать, а Борис, гримасничая, в чем-то едва слышно убеждает его.

— Не разговаривайте, — требую я.

— Нету второй ручки, — говорит Борис, хотя с Николаем он шептался явно не о ручке.

— Иди, возьми у меня.

Они пишут долго. Или мне кажется, что долго. Приносят одновременно. Я читаю безграмотные их сочинения с нарочитой медлительностью. Исправляю ошибки. Достаю еще по листку бумаги.

— Перепишите чисто и без ошибок.

Проходит еще полчаса. Объяснения переписаны. Я снова читаю. Подростки ждут, стоя у стола.

— Можно идти? — спрашивает Николай.

Я молчу. Достаю стопку папок, в которых записаны сведения о побывавших в детской комнате ребятах и совершенных ими проступках. Вкладываю между зеленых корочек написанные ими объяснения.

— Сегодня вечером, — твердо говорю я, — сегодня в шесть часов вечера вы принесете мне свои финки.

Борис пытается что-то возразить, но я не даю ему вставить слова.

— В шесть часов, — повторяю я, повысив голос.

— У меня нет финки, — заявляет Борис.

— И у меня нет, — присоединяется Николай.

Я понимаю, что они лгут. Но уверенность, с которой я высказала свое требование, не позволяет мне вступать в пререкания. К тому же один раз они подчинились, сели и послушно написали, а потом переписали свои объяснения. Почему же теперь…

— Это все болтовня была, — говорит Николай, заметивший мою нерешительность и ободрившийся. — Спьяну наболтали, да еще доносчики переврали…

— Я все сказала, — обрываю я Николая. — Идите. Жду вас в шесть часов.

Борис пожимает плечами, ясно давая понять этим жестом, что ждать их совершенно напрасно. Я и сама понимаю это. Переоценила силу своей власти над ними.

10

Я вызывала их повестками — на разное время, по одному. Требовала, просила, убеждала сдать финки. Рассказывала случаи, когда люди надолго попадали в тюрьму только потому, что у них был вспыльчивый характер и нож под рукой. Довольно минутного забвения, опьянения, вспышки гнева, чтобы совершить непоправимое зло и потом расплачиваться за него всю жизнь…

Все было напрасно. И Николай, и Борис по-прежнему уверяли, что финок у них нет. Но что-то в поведении их, в интонациях голоса, в нарочито прямых взглядах, которыми они пытались подтвердить свои слова, убеждало меня в противном.

Я решила посоветоваться с полковником.

Он озабочен. Из угла в угол ходит по кабинету, наклонив голову, и беспрестанно курит. На лбу его резче обычного обозначились морщины. Взгляд сосредоточенный и словно бы отсутствующий. Если бы я не знала полковника, то подумала, что он не слышит ни слова из моего доклада. Но это не так. На самом деле он не просто слушает, но тут же обдумывает каждое слово.

— Так ты была у них на квартире? Говорила с родителями? И с соседями? — задумчиво произнес полковник. Он не спрашивал меня, хотя тон был вопросительный, а просто соображал, что еще можно выяснить из моих разговоров с родителями и соседями ребят. — Этот Петька… Этот Зубарев — он часто бывает у Тараниных?

— Часто. Ходит к отцу. Говорят, они вместе были в заключении.

— А, может быть, не только к отцу?

— Я думала об этом. Зубарев, видимо, замышляет использовать ребят в каком-то темном деле. Одна соседка слышала, как он говорил Николаю: «Погоди, Моряк, заживем».

— Так. Это похоже на Зубарева. Я его хорошо помню. Последний раз он попался на грабеже. Ночью связали сторожа и ограбили магазин. Получил семь лет, но просидел недолго, вышел по амнистии. Сейчас работает слесарем на заводе. Вольно живет. Пьет. Приводит к себе девчат. Одна забеременела, скандал был на заводе. Между прочим, у Тараниных, говоришь, взрослая дочь? Ты бы с ней поговорила об этом Зубареве. А то такой бабник… В общем, так: я вызову Зубарева, посоветую ему оставить мальчишек в покое. И с папашей Тараниным поговорю. А ты веди свою линию.

На другой день полковник позвонил мне и сказал, что с Зубаревым у него состоялся довольно суровый разговор. С неделю Петька не появлялся у Тараниных, но потом дружба его с ребятами возобновилась.

Я, как могла, старалась помешать этой дружбе. Между мною и Петькой шла незримая упорная борьба. Я часто беседовала с Николаем и Борисом, иногда вызывая их вместе, иногда — по одному. Предупредила отца Эдика Нилова, что дружба его сына с Зубаревым может кончиться катастрофой. Встретилась с Аллой Тараниной… Но о ней расскажу потом, особо.

Я старалась раскрыть перед ребятами всю неприглядность Петькиной души, всю низменность его замыслов, о которых подозревала. Я осуждала его не за то, что он был в заключении, а за то, что, видно, не сделал из этого выводов. Работает плохо, прогуливает, пьет. Взрослые,