Сказка - Владимир Георгиевич Сорокин

«За что ж Господь так его наказал? — думала она, заглядывая в тележку. — Может, за непочтение к родителям?»

Ей вспомнились слова бабки о тяжком грехе родительского непочитания и побои матери.

«А может, родители его так Бога прогневили, что вот он за них и поплатился. Уродился, чай, таким? Или где сам потерял? На железной дороге, чай».

Железная дорога и огромный, чёрный, страшно громкий паровоз вызывали у Матрёны ужас. Три раза девочкой она видела паровоз в Староникольском и каждый раз пряталась от него у матери под подолом. Кроме Староникольского и Парытина, Матрёна ещё нигде не была.

«А может, где-то и в городе, — решила она, рассмотрев городскую, обтёрханную одежду парня и его картуз. — Там тоже страшные машины работают, дядя Матвей рассказывал, мнут да режут железо, как тесто. Вот и ноги-руки отхватили…»

Парень, тянущий тележку с обречённостью осла, вдруг остановился и обернулся к Матрёне своим сильно загорелым, скуластым лицом. Она тоже остановилась.

— Это Манино? — спросил парень хрипло.

— Манино, а как.

Он облизал потрескавшиеся губы, снял картуз, отёр вспотевший лоб.

— Где б нам воды напиться?

«Ступай до колодца», — хотела было сказать Матрёна и привычно махнуть рукой вперёд, но передумала.

— Пошлитя со мной, я вам вынесу.

Ей стало жалко этих двух, уставшего и калеку. Парень снова потянул постромки. Тот, что лежал в тележке, был лысоватым сорокалетним мужиком калужской деревни Хлопонино Фролом Лоскутовым. До остановки и разговора парня с Матрёной он лежал на спине, прикрыв лицо картузом, а сейчас сдвинул картуз с такого же, как у парня, сильно загорелого, словно печёного лица и равнодушно уставился на Матрёну маленькими голубенькими глазками. Безруким и безногим родила его мать от сильно пьющего и рано умершего отца, которого Фрол видел только младенцем. Мать ходила за Фролушкой, как могла, брала на покос и на полевые работы, где и суждено ей было погибнуть от удара ретивого жеребца. Тётка взяла калеку в свою большую семью, но муж её, жестокий и жадный, однажды продал шестилетнего Фрола проходящим через деревню побирушкам. С тех пор Фрола возили. Бедные, обнищавшие люди использовали его, чтобы у других людей замерли сердца при виде такого калеки и они подали бы еды или медяков. Кто только не возил Фролушку, не носил за спиной, с кем только не довелось ему мотаться по русским дорогам в тележке, телеге, в рыдване, в кибитке, на возах и в обозах, — нищие, циркачи, цыгане, сектанты, беглые воры — все они использовали его тело, таскали, волокли, сажали, кормили, поили, выносили по нужде, мыли в банях, где так же просили подать милостыню других мужиков, парящихся вениками и моющихся своими здоровыми руками. За тридцать четыре года своей кочевой жизни Лоскутов трижды тонул, дважды был вынесен из горящих избы и бани, многажды бывал бит, покусан собаками, голоден и так же многажды пьян. Много раз его раздевали и укладывали на пьяных женщин, с которыми он ради их прихоти совершал то, что совершают здоровые мужчины. Много раз его обсмеивали, унижали, обзывали бранными словами, обливали помоями, мочой, а пару раз и кипятком. Ни разу не прожил он на одном месте больше недели.

С Иваном судьба свела Фрола на второй день Пасхи под Медынью, где в одном селе очередных хозяев его тела сильно побили за кражу, а его самого швырнули в коляску и со злобным хохотом пустили под гору; он вылетел из коляски и сильно ударился грудью оземь. Там, в крапиве, стонущего и обмаравшегося, нашёл его Иван. Ничего не говоря, он погрузил Фрола в коляску, отвёз на речку, раздел, обмыл, снова одел и повёз по дорогам. Уже опытный, битый жизнью своей Лоскутов не спросил Ивана, почему и за что тот так добр к нему. А Иван и сам ничего не говорил, не рассказывал о себе. «Доброго парня Господь послал, — думал калека. — А что и зачем — не твово ума дела, Фрол».

Так они стали ездить вдвоём. Но не только вдвоём.

Сзади коляски был приторочен немудрёный скарб побирушек — свёрнутая и перетянутая верёвкой зимняя одежда, дощечка с колёсиками, котелок да объёмистая фляжка, сейчас совсем пустая. Коляска поравнялась с кабаком.

— Здеся подождитя, — сказала Матрена и на своих мосластых худых ногах угловато взбежала на крыльцо, вошла и затем быстро вышла с ковшом воды.

Неся его, чтобы не расплескать, она смешно раскорячивала ступни и сгорбилась, как старуха.

— Пейтя! — она протянула Ивану ковш.

Приняв его обеими руками, тот наклонился к калеке, а Фрол, ловко извернувшись своим телом, как тюлень, приподнялся в тележке и жадно припал к ковшу маленькими, как и его глаза, губами. Калека пил жадно, раздувая узкие ноздри и дрожа животом, как лошадь. В этот момент в котелке кто-то завозился и из него высунулась сорока.

— Здрррррасьте! — каркнула сорока.

— Ох! — воскликнула Матрёна, раскрыла рот и засмеялась, обнажив неровные большие зубы.

Сорока вылезла из котелка, перепрыгнула в коляску, прошла по телу пьющего и клюнула низ ковша. Матрёна заметила, что у сороки одно крыло. Калека оторвался от ковша на тяжком выдохе, словно напахался, и довольно захлопал своими глазками, заулыбался Матрёне:

— Благодарствуй, дочка.

Парень чуть опустил ковш, сорока сунула в него свой чёрный клюв и стала пить, запрокидывая голову после каждого глотка.

— Эт что ж… сорока у вас? — спросила Матрёна. — Пошто?

— Сорока, — ответил калека. — Подружка наша.

Его голос был довольно сильный, как бы всегда извиняющийся, но при этом спокойный, уверенный в чём-то основательном и неколебимом.

— Сорока! — скалясь в улыбке, качала головой Матрёна. — И говорит?

— Говорит.

— И с вами, поди, из одной чашки ест?

— А как же! — продолжил калека. — Подружка, чай. Помогает нам копеечки добывать.

— Это как?

— А приходи на наше представленьице, увидишь как. Она тебе всё расскажет.

Парень подождал, пока сорока напьётся, затем допил воду, вытряхнул капли из ковша на руку, снял картуз и увлажнил свой затылок.

— Это кого ты тут поишь, лярва? — раздалось недовольно из окошка кабака.

Все, кроме сороки, повернулись на голос. В распахнутом окошке, раздвигая марлю от мух, просунулось широкое бородатое и всегда красное лицо владельца кабака Гаврилы Варина.

— Тута вон они… — показала длинной рукой на тележку Матрёна. — Калека, Гаврил Макеич.

— Какой ышо калека? — прищурил и без того заплывшие глаза кабатчик.

— Да вот… он это… как бы совсем без всего.

— Чиво? Тебе что сказано было?

— Так я всё исделала, Гаврил Макеич, а вы почивали, так и приказу больше никаких не исделали, а они вон без рук-ног, а пить Христа