Плутон меняет знак - Елена Козлова

разрядился телефон и совсем некуда было смотреть, а тут такая удача – стеклянная дверь и буковки. Я смотрела сквозь них в нутро тоннеля, пока буквы не расплылись. За дверью тянулись бесконечные кабельные нити, они изгибались, и казалось, что ты внутри аттракциона и в следующее мгновение выскочит из мглы пластиковый скелет, обмотанный серой ветошью и искусственной паутиной.

– Следующая станция – «Таганская», – объявил женский голос.

Расфокусировка зрения, ритмичный стук поезда и серые полосы за стеклом привели меня в состояние легкого транса. Завороженная тоннелем, я почувствовала близость чуда. В животе, в области солнечного сплетения, разлилось томное волнение, как перед свиданием с дорогим и еще не надоевшим человеком. Звуки слились в теплый шум. Что-то хорошее должно случиться.

А ведь так уже было, Стасик. Девяносто девятый год. Ты едешь в таком же вагоне на экзамен по философии. Ничего, конечно, не знаешь и в отчаянии написала накануне вечером несколько «бомб». Зрение-то плохое, «шпоры» разглядеть не можешь, приходится выкручиваться с «бомбами». Рубашку ими начинила – пришила внутрь специальные карманы. «Бомбы» хрустят под одеждой…

И внезапно это ощущение близкого чуда. Ты выходишь на «Сухаревской» и натыкаешься на старика. Его лицо плохо различимо за толстыми морщинами и напоминает смятый старый плед. Старик просит у тебя денег. Ты шаришь по карманам, хрустишь «бомбами» и находишь тридцать рублей, зеленоватые купюры, одну новенькую и две засаленные настолько, что ими можно смазывать руки от мороза. Отдаешь деду бумажки и спешишь от него отделаться, потому что в семнадцать лет как-то стыдно разговаривать на улице с нищим.

– Спасибо, – благодарит старик. – Говори любое желание, и оно исполнится.

– Хочу сдать экзамен по философии, – брякаешь ты.

Потом будешь жалеть, что не загадала мужа-миллиардера или хотя бы новые ботинки на платформе.

– Сдашь, – обещает дед и, как это принято в сказках, испаряется.

А в институте паника. Столяров уже накурился в туалете – чтобы лучше настроиться на предмет. Жукова, как всегда, причитает: «Ничего не знаю, ничего не знаю». И с пятеркой выходит, сучка.

В аудиторию заходишь. Профессор Геворг Арамович чахнет над билетами.

– А это кто у нас? Что-то я вас не помню совсем.

– А я Козлова. Я была. На лекциях. И на семинаре. В сентябре…

Геворг Арамович просит твою зачетку, чиркает в ней что-то и отдает обратно.

– Это все?

– Все. Ступайте, ступайте.

Ты открываешь зачетку, в которой профессор аккуратно вывел «отл.».

– Я с нищим у метро разговорился, – поясняет Геворг Арамович. – Он денег просил, а у меня не было. Договорились, что я просто сделаю сегодня доброе дело.

– Это чудо, – потрясенно прошептала ты, захлопывая зачетку.

– Верите в чудеса?

– Теперь да.

– А я не верю.

– Почему?

– Я знаю, что они случаются. И вы теперь знаете.

Двадцать лет прошло. Даже больше. Метро. Вагон. Жар в животе. Что-то хорошее должно случиться. Должно случиться. Должно случиться. Я знаю.

⁂

Дома на кухонном столе стояла коробка. Над коробкой суетился бывший муж.

– Нихао! – Валерий поприветствовал меня на китайском и чмокнул в теплеющую щеку.

– Нихао. Что было в школе? – без особого интереса спросила я.

– Не помню.

– Как новая учительница?

– Нормально. Пересадила к другому мальчику.

– А как зовут учительницу?

– Не помню.

– А мальчика?

– Не помню.

– А что это за коробка? – спросила я Родиона.

– Улитки, – с гордостью ответил бывший муж.

– Тащат в дом дрянь всякую, – резюмировал призрак матери.

– Улитки? – удивилась я. – Зачем они нам?

– Для наблюдений. Они облученные. На работе отдали.

– Что значит облученные?

– Госзаказ. Тестируем новый прибор. Секретный. Он генерирует волны на особой частоте. Если облучить им человека, он станет более выносливым, резистентным к вирусам и, главное, фертильным. Испытываем пока на улитках. Вот эта, – Родион достал из коробки улитку, на панцире которой была выведена цифра один, – получила максимальную дозу.

Улитка недовольно шевелила рожками. Бывший муж посадил ее на стол, и она тут же припустила по своим улиточьим делам, оставляя за собой шлейф слизи.

– Какая гадкая, – скривилась я.

– И это говорит психолог, – вздохнул призрак матери.

– Что ж, мама, психолог, по-твоему, не человек?

– Психолог копается в человеческих душах. А там столько говна. Психолог не должен быть брезгливым.

– Девочки, не ссорьтесь. Какая, однако, прыткая. – Родион подцепил пальцами улитку, которая уже добежала до края стола, и аккуратно вернул ее в бумажный дом.

– Улитка под номером два получила среднюю дозу облучения. Ну а третья – девственный цветок. Просто улитка.

Девственная улитка угрюмо ела подвядший салатный лист.

– А домой ты их зачем приволок? – Я в бессилии опустилась на свободный стул.

– Лаборатория переезжает. Бардак. Боюсь, потеряют моих улиточек. Пусть у нас пока поживут. До двадцатого числа.

– Они хоть не заразные? – спросил призрак матери.

– Не заразные, Софья Андреевна. Просто облученные.

– А убирать за ними кто будет, – не унимался призрак матери. – Пушкин?

– Я буду, – пообещал Валерий и унес коробку в детскую.

Ага, конечно. Будет он… Грести мне теперь еще и за улитками. Я стала разогревать ужин, посматривая на часы: не пропустить бы сериал. Теперь сериалы можно только по телевизору смотреть с семнадцати до девятнадцати. Родион поинтересовался, как прошло собеседование. Я в красках расписала нарколожку и поделилась сомнениями, стоит ли выходить туда работать.

– Стасик, соглашайся. – Призрак матери сделал суровое лицо.

– Мама, можно я хоть когда-нибудь сама приму решение?

– Мать плохого не посоветует. Время тяжелое. Война на дворе. А она работами разбрасывается.

Я согласилась. Мама права. Время тяжелое. Война на дворе. Работами нельзя разбрасываться.

Глава 2

Сережа

Сережа сидел на лавочке и смотрел, как дети резвятся в фонтанах. Лавочка почти обжигала – так нагрелась на солнце. Даже краска, кажется, стала плавиться. Но Сережа посидел немного и привык. Фонтаны били прямо из земли. Дети то зажимали их руками, то с визгом подставляли под струи загорелые тонкие ноги. Вода летела вверх и рассыпалась крупными плотными каплями. «Ледяная, наверное, вода, – решил Сережа. – Прямо из трубопровода. Простудятся еще. И умрут». Хотел сказать об этом мамашам, которые вместо того, чтобы следить за потомством, щебетали о чем-то своем, но не стал.

«Мамаши-развиваши, – сказал про себя Сережа. – Мамаши-какаши».

На самом деле его звали как-то иначе. Как именно, он не помнил. Все почему-то называли его Сергеем. Он, главное, сто раз уже скажет – не Сергей я, не Сергей. А все продолжают – Сергей то, Сергей се. Как-то пришел знакомиться с мамой будущей жены, Нелли Ивановной. Представился настоящим именем. Нелли Ивановна накрыла щедрый стол: и рыбу в кляре приготовила, и пирогов с яйцами и луком напекла, и штоф с водочкой на середину выставила. Сережа от водки отказался, чтобы не показаться возможной теще пьяницей. А Нелли Ивановна, будучи дамой в возрасте, ни в чем себе не отказывала и осуждения не боялась. Наливая очередную стопку, она заметила:

– Чем меньшими порциями пьешь, тем быстрее пьянеешь, не правда ли, Сергей?

В тот момент он окончательно смирился с Сергеем. Наверное, это и было его подлинное имя, просто мама его не почувствовала. По- своему назвала. А он – Сергей. Сережа. Сереженька. Серый. Волк. Волчок.

Мама, конечно, за ним лучше следила, чем эти мамаши-какаши. В фонтаны бы купаться точно не пустила. Когда болел, у постели сидела, про волшебника Изумрудного города читала, а на ночь к пяткам привязывала бинтом кружочки соленых огурцов – они болезнь вытягивали – и носочки вигоневые сверху надевала. Заговор еще читала, от всяких хворей. В ванне, когда купала, приговаривала: с гуся вода, с тебя вся худоба. Хотя худобы в нем не наблюдалось, Сережа рос мальчиком плотным и складным. Как купидон. А сейчас что? Недавно в очереди у кассы в продуктовом подслушал двух развиваш. Одна жаловалась, что ребенок у нее температурит. А другая ей отвечает:

– Так поставь ему мультики и дай конфет.

Это что за лечение такое? Дичь. Сережина мама включала ему разве что «Спокойной ночи, малыши». Для мультиков есть каникулы и ДК ЗИЛ – там на большом экране «Ну, погоди!» показывали и «Кота Леопольда». А конфеты выдавала по случаю: за хорошие отметки или на Новый год.

Многие, правда, думали, что это не мама его, а бабушка. Сережа в такие моменты мамы немного стеснялся. А потом спохватывался,