Мои семнадцать... - Леонид Александрович Александров

— Ну, мать, как мы себя чувствуем? — с порога спросила врачиха, будто бы смирив голос и, по обычаю всех на свете докторов, приобщаясь к больному. С нею вошли девушка-сестричка и пожилая санитарка.

Нюра от растерянности промолчала и еще шустрее принялась допеленывать сына.

— Погоди, куда ты так торопишься! — остановила ее Бронислава Григорьевна. Это была высокая, красивая, мило картавящая еврейка, одна из тех рослых женщин, при виде которых невольно вздрагиваешь внутренне: «Эк ты как вымахала!» И находилась Бронислава Григорьевна уже в таком возрасте, когда люди, вымахав не вымахав, начинают раздаваться вширь, и белый халат на ней чувствовал себя очень натянуто.

— Чего уставилась-то? А ну, разоболоки его!

Бронислава Григорьевна была из эвакуированных и, как всякий новосел, переживала влюбленность в местный говор, даже злоупотребляла им.

— Во-от! А теперь запеленай! Я хоть погляжу, чему ты тут выучилась!

И усмиряемый, голос ее был оглушающим. Потому Нюра, колдуя над красненьким, шевелящимся тельцем сына, невольно вздрагивала и старалась прикрыть его собой.

— Бронислава Григорьевна, вы бы потише, а?

— Ха-ха! Как ты мне нравишься, мать. Он же у тебя что олух царя небесного! Он же еще ничего земного не приемлет! Кроме молочка твоего! Он же еще не научился пугаться нас! Ишь, каких два хороших кукиша нам кажет!

И правда, сынишка со сморщенным в обычном недовольстве новорожденного личиком сложил свои крохотные пальчики так, как взрослым приходится складывать только в исключительных случаях.

— Чуешь, мать, какого мы с тобой перпетуум-мобиле сварганили? Знаешь, что такое перпетуум-мобиле?

— Помню. Из физики.

— Ха-ха! Из физики! Перпетуум-мобиле по законам физики — чушь на постном масле, а тут — вот он, уже работает! Ишь, какие ручки, ножки, ишь, какая мордашка!

Бронислава Григорьевна помолчала, досматривая Нюрину работу, в конце похвалила:

— Ладно. Молодцом! Ну, Анна, все помнишь?

— Да помню вроде…

— Вот так и делай. Никаких этих жамок. Все вовремя. Бабок всяких — гони! Нечего им около тебя и твоего сына делать. Молодец, что к нам пришла, а то мы все по баням подбирай вашего брата при последнем издыхании. Надумала, как назвать-то его?

— Нет еще…

— Что же ты?! С отцом-то не договаривались, что ли?

— Нет…

— О чем же вы думали?!

— Да мы неделю только вместе были. А тут война…

— Неделю… Пишет?

— Писал…

— А ты пиши!

Нюра невольно рассмеялась: по словам и тону Брониславы Григорьевны получалось, будто все дело в ней, в Нюре, будто она не пишет, не писала, а теперь вот должна.

— Ну ладно. Пошли! — скомандовала врачиха. Молоденькая сестра отобрала у Нюры ее живой сверток, санитарка быстрыми ловкими движениями рук выправила постель и подхватила узелок с вещами.

У заднего крыльца стояла кошева с впряженной в нее лохматой гнедой клячей. Кучер, седобородый старичишко в новом белом полушубке, взбивал солому в сиденье. Заслышав шаги, поднял голову и зорко всмотрелся в Нюру, перевел взгляд на сверток в руках сестрички.

— Этих, что ль, везти-то? — спросил и накинул на солому рогожку.

— Этих, этих, Петрован Ильич! — каким-то неожиданно мягким, прямо-таки заискивающим голосом подтвердила Бронислава Григорьевна. — Садись, Анна!

Нюра села, и в руки ей, в ноги сунули сразу три свертка: сына, вещи и еще что-то, туго завернутое в новый белый-белый коленкор.

— Это тебе от меня, Анна, — сказала Бронислава Григорьевна. — Тебе и сыну.

Нюра догадалась, что подарок по нынешним временам очень дорогой, и пролепетала:

— Ой, да зачем уж это…

— Молчи знай!

Врачиха наклонилась и крепко, троекратно поцеловала Нюру в щеку. Нюра заплакала, сказала невпопад:

— Ой, да теперь уж все равно…

— Молчи, говорят! Все равно! Ты-то в моих годах будешь, а я в твоих — уже нет! Береги сына. В войну родился. Понимать надо! Поехали, Петрован Ильич!

Кучер неслышно сунулся рядом с Нюрой, а она так ничего и не увидела больше, ничего не успела сказать. В воротах, на вздыбившемся сугробе, тряхнуло, и Нюра вспомнила о сыне, обо всем, запоздало крикнула назад:

— Спасибо!

— Ладно, чего там, — ответил кучер и достал из передка кошевы припрятанный витень. Лошадь зорко оглянулась и, не дожидаясь ожога кнутом или понукания, мелко затрусила по заметенной дороге. Полозья запели, загудели, захлебываясь пышными, свеженадутыми и еще не промороженными сугробами. В лицо пахнуло свежестью и простором.

2

Больница стояла на горе, над селом, которое хорошо просматривалось отсюда, — каждая улица, каждый переулок видны, как на карте. На той стороне долины, тоже над селом, чернела разоренная, обезглавленная церковь. Чуть поодаль виднелась усадьба МТС — два-три домика, мастерские, склады. Нюра плотнее прижала к себе сына и впервые мысленно обратилась к нему: «Смотри, сына, там наш папка учился и работал!»

— От мужа аль как? — спросил кучер, мотнув бородкой на сверток в руках Нюры.

— Оттуда сейчас посылки не идут! — пошутила Нюра и сама первой рассмеялась.

Старик ответил, только когда съехали с горы в улицу:

— Твоя правда, оттуда теперь только эти самые, похоронки, идут.

«Кто тебя просит об этом!» — подумала Нюра.

— Я уже получил одну. Похоронную, — пояснил кучер и без нужды сильно дернул вожжами. Лошадка будто бы прибавила ходу — чаще замелькал ее круп, но бег ее скорее был бегом на месте. — Четверых сыновей, это самое, вырастили мы со старухой. Один к одному. Дубки. Троих уже отправили. Один успел голову сложил… Четвертый, это самое, на всевобуч бегает. Заглянет домой — рожа так и расплывается: я колоть умею, я стрелять умею, я ползать умею! Э-э-эх! — всхлипнул старик, глядя прямо перед собой и, кажется, ничего не видя.

Нюра и не думала вступать в разговор, но она так ясно увидела парня, у которого после всех военных учений «рожа расплывается», и мягко, чтобы не обидеть деда, сказала:

— Это ведь хорошо!

— А я тебе сказал — плохо? — озлился кучер и опять сильно дернул вожжами, опять сплюнул. Сказать правду, он не плевался — так, видимость одна, выражение чувств, звук один: тьфу!

Старик сильно прихлопнул по коленкам, снял рукавицы, покосился на то, что в середке своей было сыном Нюры, и раздумчиво спросил:

— Курить-то, поди, при нем можно?

Нюра не сдержалась — рассмеялась.

— Не в избе ведь мы! Вы не стесняйтесь!

— Чего ты меня множишь?

— Как — множу?

— Может, на два, может, на три. Я один, а ты меня: вы!

— Да как же по-другому!

— Петрован я, Ильич. Кажись, слышала? Но сказать — так и это лишковато. Дядя Петрован — так величали меня до войны. Теперь то ли с ухом у меня не тот порядок, то ли закон другой вышел,