На коне бледном - Энди Марино

Церкви, которая, будем честны, стояла здесь более трехсот лет и пережила даже поджог Кингстона британцами, которые затем рассредоточились по окрестным городам всей долины, разрушая дома и мародерствуя. А вот отъезд Ларка, сбежавшего в город в надежде сделать себе имя и бросившего сестру на произвол судьбы и потом вернувшегося домой, так и не пережила.

– Бетс! – вновь окликает ее Ларк.

– Я так давно всего этого не видела, – медленно произносит она.

Он театральным жестом распахивает меню.

– Даже не знаю, хочу ли я сейчас сэндвичей… А вот у Роберты весь день готовят завтраки.

А еще заведение Роберты находится на другом конце города, и оттуда не виден этот пустырь.

– Там осталась одна лишь грязь, – тихо бормочет Бетси. – Как будто там никогда ничего и не было.

Она проводит пальцем по грязному стеклу. Мимо бара медленно ковыляет, толкая перед собой старую магазинную тележку, Эдди-Старьевщик. Мужчина ловит взгляд Бетси в витрине, останавливается, удивленно моргает, а затем, грохоча тележкой, направляется дальше, чуть качая головой. Улица пустеет, и Ларк словно вновь проваливается в «Полуночников» – странное ощущение накрывает его с головой, словно медленно опускающийся колючий капюшон. Он и Бетси стали такими же музейными экспонатами, как и люди на картине, – превратились в восковые фигуры, застывшие в стеклянной колбе. Неужели и полуночники, изображенные на картине, чувствовали то же самое, когда Хоппер, окидывая их пристальным взглядом, малевал им лица и тела?

– Просто никто никогда не хочет ничего ремонтировать, – напоминает ей Ларк.

Бетси наконец отворачивается от окна, встречается взглядом с братом, и Ларк видит, как на ее лице вдруг проявляются новые эмоции, усиленные длительной бессонницей. Кажется, что, когда она начинает говорить, постепенно рассеивается туман.

– Я не собираюсь это повторять, – говорит она. В ее голосе слышится заминка, Бетси словно умоляет ее понять, и от этих звуков у него сердце разбивается. Как будто, если она сможет убедить Ларка, ее брата, единственного человека в городе, которого не нужно ни в чем убеждать, – то изменится вообще все. Ее начнут приглашать на встречи молодежной организации для развития творческого потенциала. Бет Два выйдет из-за стойки, приблизится к их столику и подойдет к Бетси Ларкин ближе чем на шесть футов.

– Мы оба с тобой это знаем, – говорит он, – в отличие от них. – Он проводит пальцем в воздухе, разом охватывая всех: и Бет Два, и местных выпивох, и вообще всех посетителей «Золотого абажура», и даже жителей города. – Люди долго помнят произошедшее. Особенно если происходит что-то подобное, что-то такое… – Он замолкает, не в силах подобрать подходящее слово. Беспрецедентное? Ебанутое? Нездоровое?

– Это случилось так давно, – говорит она. – Когда тебя не было, я была совсем другой.

– А люди вспоминают об этом, как будто это было вчера, Бетси. Я сам это слышал. Знаю, это несправедливо, но что поделаешь.

Она бросает новый взгляд на грязное окно. За деревянным забором, построенным в стиле семнадцатого века, виднеется пустое пятно. Голая земля. И грязь там столь черна, что кажется вечно влажной. К забору прижимаются одинокие сугробы.

– Они даже травой пустырь не засадили.

– Ну ты ведь знаешь, какая бюрократическая волокита с этими местами исторических построек. Вероятно, все просто обленились и махнули на это рукой.

Садовый клуб Уоффорд-Фоллс пытался посадить на этом месте траву, обнести все несколькими рядами жизнерадостных многолетников. Они так и не прижились.

У Ларка никогда не хватит духа на то, чтоб рассказать об этом Бетси. Он будет скрывать это от нее вечно. Дерн так и не пустил корни – так тело отвергает донорский орган, – а гортензии увяли и погибли. И несомненным плюсом капсулированного стиля жизни Бетси является то, что она никогда этого не узнает от какого-нибудь случайно проболтавшегося горожанина.

Он тянется через стол и распахивает перед ней меню.

– Заказывай все что хочешь, – говорит он. – Шикуй. Слышал, картошка фри здесь вполне приличная.

Он бросает взгляд в сторону бара, и тот взрывается внезапным всплеском бессмысленных движений – Джерри принимается трясти бутылкой недопитого пива, Констанс красит губы, разглядывая себя в золоченой пудренице, Энджело нервно рвет салфетку: похоже, они все за ними тайком наблюдали. Ларк переводит взгляд обратно на Бетси и обнаруживает, что она снова смотрит в окно, на пустырь, где раньше была церковь.

Он прочищает горло:

– Значит, «Полуночники» почти закончены?

– Хоппер не любил говорить о своей работе, – не поворачивая головы, сообщает она.

– Виноват, не стоило касаться этой темы. Я и сам не хочу сейчас говорить о работе.

– Я практически этого не помню…

– «Полуночников»?

Бетси постукивает неровно обкусанным ногтем по стеклу.

– Это. То, что я натворила. То, как я это делала.

– Ты сама сказала, что это было очень давно. Если ты так ничего себе и не выберешь, я уступлю тебе свою картошку фри.

– Мне очень жаль. – Она отводит взгляд от пустыря. Затем накидывает на голову капюшон своей мешковатой ветровки и туго затягивает шнурок.

– Откуда здесь взялся капюшон?

– Он прячется в воротник.

– И он вот прямо сейчас тебе нужен?

Она пожимает плечами.

Ларк делает глубокий вдох и резко выдыхает. Звонит телефон, и Бет Два берет переносную трубку, лежащую у кассы. Мгновение спустя отключается и качает головой.

– Реклама! – хмыкает Джерри.

– Робот, – говорит Энджело. – Одно и то же каждый раз.

Ларк выскальзывает из-за стола.

– Картошку фри, – говорит он, прихватывая с собой меню. Бет Два как раз готовит для Констанс еще один коктейль с белым вином. – Мне один фирменный бургер и картошку фри для Бетси.

Бет завинчивает крышку на бутылке шардоне и тянется за горькой настойкой:

– Напитки?

– Два стакана воды. Из крана. Только хорошей.

– Я же не прихожу к тебе домой и не учу, как ваять скульптуры!

– Просто напоминаю.

Она добавляет в напиток темно-малиновой настойки и, забрав у Констанс пустой стакан, передает ей полный, а затем направляется к кассе, чтоб пробить заказ Ларка.

– Эй! – окликает Джери. – У тебя побег, – он тычет пальцем.

Ларк оборачивается: столик пуст.

– Черт… – Ларк спешит к двери.

Уже за пределами бара до него доходит, что, выйдя наружу, он своим появлением рушит статичный, условный «сферический мир Хоппера в вакууме», этот безвоздушный мир, где пыль не собирается лишь потому, что кто-то невидимый тайком ее вытирает. Эту часть города легко сопоставить с унылой сверхъестественностью Хоппера – ее трудно представить как нечто самостоятельное: все это место – охраняемый государством исторический памятник семнадцатого века. Другой конец города, его конец города – там, где расположены все