Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз

— Как прошло?

— Может, мы просто будем останавливаться на заправках и в кафе, чтобы сходить в туалет?

— Ага. Каждые полчаса?

— Ха-ха. Иди в жопу.

Когда они все прибрали и выехали, уже наступил полдень. У Яна горел подбородок. Асфальт отражал южное солнце, и этот жар был сильнее, чем с неба.

Они вернулись на трассу.

— Почему он? — спросил Ян.

— В смысле? Кто?

— Ну тот парень. Бывший жених. Как его — Саша? Почему ты влюбилась в него?

— Это не была любовь.

— Тем более?

— Тогда я этого не знала.

— Как ты могла этого не знать?

— Что, у тебя такого не было? Ты даже был женат.

— И? Я женился потому, что любил ее.

— Почему же ты тогда сейчас не с ней?

— Потому что. Все. Кончилось. Знаешь, как когда ешь малосольную рыбу. То есть, например, это не то же самое, как когда ешь бургер. Это другое. Бургер падает в живот, и ты чувствуешь это — ты больше никогда в жизни не хочешь есть. Тебе плохо. Тебе физически тяжело. У нас было по-другому. Как с малосольной рыбой. Мы просто ели и ели и в один момент — все, больше не хотели есть. И развелись.

— Ну заебись вам.

— Так почему он?

— Я не знаю, я не знаю. Он был рядом. Он не был лучше всех, но и не был как бы хуже. Он был как все, но он был рядом.

— И поэтому ты решила за него выйти? Это странно.

— Мне так не казалось. Ну, может, я понимала, что что-то не так, что это не мужчина моей мечты и что у нас с ним не будет жизни моей мечты, но я не думала, что может быть по-другому. То есть серьезно. Понимаешь? Я была реалисткой.

— Мда.

— Что?

— Ничего.

— Что?

— Ничего. Просто это хуйня какая-то. Эта логика.

— Мне казалось, что это по-взрослому. По-нормальному. Мне хотелось быть нормальной.

— Зачем?

— Я думала, в этом что-то есть. В нормальности. Какие-то глубины человеческого опыта. Типа, как будто все эти нормальные люди… как будто они что-то знают. Понимаешь, да? Как будто они знают что-то важное. Поэтому они такие спокойные. Я смотрела на них и думала: ого, вот кто знает, как нужно жить. Я тоже этого хотела. Спокойствия.

— И почему ты тогда убежала?

— Я узнала то, что они знают. То самое что-то важное.

— И?

— И это полная хуйня.

— Пример?

— Там все перевернуто. Знаешь, как бы нет вот этого… Как бы это объяснить. Ну вот любовь, например. Ты знаешь, что это такое? То есть знаешь как явление, как сущность? Как грозу. Или ладно, как солнечный день. Когда на улице дождь, ты знаешь, что это не солнечный день. Почему? Потому что ты знаешь, как ощущается солнечный день. Это тепло на коже. Но вот пасмурно. Что делают нормальные люди? Просто говорят себе, что светит солнце, и живут так, будто так и есть.

— Не знаю. По-разному бывает.

Кира выдохнула и уставилась в окно.

— Я ненавидела, когда он жевал, — сказала она. — Он жевал наружу. Знаешь, у него такой рваный рот, и видно все, что он жует, и на какой он стадии. Смотри, даже сейчас мурашки идут. Я это ненавидела. Но говорила, что это мило. Я говорила, что он забавный. Говорила, что я его люблю. Я натягивала слова на то, что они не значат. Это хуже всего. Хуже, чем бояться. Хуже, чем испытывать боль. Лучше, когда просто нет любви, и ты так себе и говоришь: не люблю. Любовь еще может прийти. Может — если ты ее ждешь. Если еще помнишь, чего, собственно, ждать. А когда просто называешь любовью то, что есть, — нет. Это конец. Слова теряют смысл. Любовь, солнце, мир, жизнь. Все теряет смысл.

Они проехали луга со стогами сена. Круглые, желтые. Сухие. Ян думал о том, что, наверное, скоро их соберут на тракторе и отвезут в ангар. Новая трава уже пробивалась щетиной, блестела на солнце и покалывала глаза. Ян надел авиаторы.

— Но почему он?

— Опять? Серьезно?

— Ты так и не ответила.

— Он был рядом, понимаешь? Я боялась остаться одна. Боялась, что никому не нужна. Все уехали. Кто эмигрировал, кто завел детей. А он был рядом. Я не думала, что найду кого-то лучше. Что вообще существует что-то лучше.

Спереди пятном разросся знак заправки и пронесся мимо. Ян проверил уровень топлива на приборной панели и свернул на съезд.

— Хочешь что-нибудь? — спросил он.

— Нет.

Ян вернулся с двумя американо и мороженым. Пломбир в вафельном стаканчике. Без добавок и красителей. Просто мороженое. И просто кофе.

— Не знал, какое тебе нравится.

— Это сойдет.

— Могу сходить взять другое.

— Нет. Мне нравится это. Спасибо, — сказала Кира. — Что?

— У тебя нос в пломбире.

— А у тебя усы и борода.

Ян посмотрел в зеркало заднего вида.

— Неправда, — сказал он.

Кира ткнула его верхушкой мороженого. Ян снова покрутил лицом перед зеркалом.

— Ничего нет, — сказал он. — Чистый как младенец.

Он вставил ключ в зажигание и повернул.

— Подожди. Мне нужно кое-что тебе сказать.

Кира ждала, пока он заглушит мотор. Это было нелепо, но Ян повернул ключ обратно, достал его и надел брелок на палец. Кира все еще молчала, но, судя по виду, сама понимала, что больше не осталось ничего, что мог бы сделать Ян.

— Только не говори, что ты беременна.

Это была шутка. Кира не всегда смеялась над его шутками, но обычно она делала вид, что не слышала, или улыбалась из вежливости. Эту шутку она слышала. На ее лице не было улыбки.

— Не?

Кира кивнула.

— Ого.

— И это не все, — сказала она.

Кто-то газанул, и прокричали покрышки. Ян оглянулся на звук и продолжал смотреть на тот же ослепительный асфальт, на котором ничего уже не было. Как поляна, с которой уехал цирк. Кира не сводила с него глаз — Ян чувствовал это кожей и не поворачивался.

— Он не от тебя.

2

Ян отошел к урне. Он курил, держа сигарету тлеющей частью внутрь ладони, и между пальцев поднимался дым. Из-за здания заправки появилась женщина с собачкой на руках и пошла по дорожке, увеличиваясь с каждым шагом. Не больно-то и красивая, но Ян провожал ее взглядом. Собачка тявкала, и Кира слышала ее даже за закрытыми окошками. Кира бы не удивилась, если бы Ян сел в чужую машину и