Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Действительно, Чекунов брился сам и брил желающих безвозмездно каждое утро собственной бритвой «Золинген-близнецы». Брил хорошо, умело.

— Это теперь ты цирульник, а тогда был дьякон!

— Ну, будет, — проговорил Иванов, — был да сплыл.

— Вот — слышал? Партейный товарищ что сказал? Как он сказал — так тому и быть! Я контру всегда чуял! И сейчас чую! Почему на пролетарской лечебнице — старорежимные буквы? Какие они вызывают взгляды? Я это самому товарищу Петерсу скажу!

— Ты что, — улыбнулся Иванов, — Петерса брил?

— Брил! — рявкнул не подумав Чекунов, но спохватился — Только он меня не помнит…

— Как же тебя не запомнить с такой голосиной?

— А я молчу, когда брею! — нашелся Чекунов.

— А Шаляпин?

— Что — Шаляпин? Не верите? Чахоточные вы все! Да у меня до чахотки колебания вещества на восемнадцать свечей хватало! Да не этих — тех! Старорежимных! Каждая свеча с лошадиную ногу! И фитиль в ней, как канат морской! Для меня семисвечник — тьфу!

Дверь колебнулась, скрипнула. Но Чекунов шагнул к своей койке, лег спиною, обиженно глядя в потолок.

* * *

Собачье сало Егор Иннокентьевич отдал Чекунову: сам есть не мог, брезговал. Чекунов сало принял и сказал, что потреблять его следует на морском берегу (чтобы воздух был свежий) и непременно запивая виноградным самогоном, которым его тайно снабжал татарин Ахмет.

Чекунов говорил веско и убедительно. Егор Иннокентьевич удивился: может быть, и на самом деле это народное средство помогает?..

5

— Юленька! Исаак прав. Кушать надо каждый день. Нам предстоит огромная работа. И если крестьянин оплатит расходы пролетариата, будет совсем неплохо. Исаак, я тебе добуду трактор! Вот вернусь и — добуду. В этой Константинова есть механики?

— Егор, мужик, когда ему нужно, все достанет! — радостно воскликнул Лапидус.

Егор Иванов немного оправился от горячей потной слабости, томившей его всю весну и все лето, как будто пришел в себя. Болезнь умяла его, притишила, что ли, а вернее просветлила: смотрел прозрачно, будто скрывал знаемое. Юлия Семеновна избегала нелепой мысли: еще одну вспышку он не переживет.

Врач разговаривал с Юлией Семеновной:

— Будем надеяться… Будем надеяться…

Юлия Семеновна чувствовала слезы, накатывающиеся сами собою.

Лапидус уехал окрепший, бодрый.

Прибыла из Гурзуфа Наташа Толкачева. В Гурзуфе, под горою Аюдаг собираются строить всесоюзный пионерский лагерь. Наташа теперь ведала пионерией.

Егор Иннокентьевич поначалу не узнал Наташу: сытая, загорелая, подстрижена с затылка, ухоженная, на висках прядки чуть-чуть завиты в кольца, по моде. Одета в Длинную кофейную, под цвет волос и глаз, блузу хорошего материала. Блуза тоже была модной: каков стан — не видно, но бедра весьма круты. И еще — короткая юбка того же материала, а из-под нее — длинные, весьма крепкие ноги. Егор Иннокентьевич и не думал, есть ли у Наташки ноги, а тут подумал: имеются. И тянуло от нее подгорченными сладкими духами.

Рассказывала веселая, мечтательная:

— Нигде в мире такого лагеря нет и не будет!

— Нигде кроме как в Моссельпроме, — сказал Егор Иннокентьевич. — Оказывается, ты, Наталья, привлекательная дамочка…

— А что вы думаете? Шевиот — наш, духи — наши! Через три года советская женщина будет законодательницей мод!

— Будет, — не возражал Егор Иннокентьевич, — прошлый приезд ты в сапогах была… Сапог подвязан веревочкой…

Два года назад Наташа Толкачева приезжала в губернский город из Питера, из Высшего педагогического института. Одетая по-боевому — в шинели, в богатырке. Рассказывала, как тянутся к учению трудящиеся массы. Пробираются в город месяцами — на лодках, пешком, их грабят, убивают, а они — все равно.

— Четыре года нечеловеческих усилий пролетариата показали, сколько внутренней силы в каждом человеке! Мы будем страной Ломоносовых!

Сейчас Наташа говорила о детях:

— Это будут землепроходцы, силачи, летчики! Загорелые спортсмэны!

— А трактористы будут?

Море вздыбливалось, вспучивалось, наваливалось само на себя. Оно нетерпеливо вспыхивало одинокими белыми барашками на темной густой воде. Но барашки, едва возникнув, уходили в волну, на которой вскипали, оставив по себе пустую пену, как будто были они преждевременными, пока еще ненужными, лишними, возникшими из ничего и ни для чего. Вода текла по воде, смешивалась с водою и только у самого берега взлетала, падая на кругляши, рассыпаясь впрах и скатываясь со звонкой гальки ослабевшими потоками.

Море маслянисто темнело, а сзади из-за спины переваливали через Ай-Петри тяжелые черные северные облака, неся в себе холодный нездешний дождь. Однако холода не хватало, чтобы справиться с роскошной теплынью. Дождик наводил уныние, моросил иногда тоскливым напоминанием о беде, с которой нет сладу.

Егор Иннокентьевич слушал и не слушал гостью. Жалел Юлю: вот, прикована к чахоточному, а Наташка эта, бодрая, свободная, трещит без умолку.

— Я решила так: рожу четверых!

— Сразу, что ли? — лениво спросил Иванов.

— Почему — сразу?! Постепенно…

— Ну — слава Богу…

— А вы не смейтесь! Непременно четверых! Четыре расы! Негра, китайца, индейца и нашего!

— Что же ты — четыре раза выходить замуж будешь?

— Зачем замуж?! Что за предрассудки! Дети должны жить общей семьей, без этих буржуазных условностей!

— Дикая ты баба, — сказал Иванов.

— Я дикая?! Это вы — дикари! Даже стыдно! Подпольщик, революционер и — становится обывателем!

— Ну ладно… Китайца ты на конгрессе Коминтерна заполучишь… Там же, скажем, и негра… А вот где ты индейца возьмешь?

— Найду! Все трудящиеся мира объединятся и будут ездить к нам набираться опыта!

— Да… К тому времени ты сможешь индейца этого кое-чему научить… Ты практикуйся, набирайся науки… Болтуны вы все-таки… Вроде жизнь для вас и не жизнь, а фокус-покус… И слушают вас, вот что опасно — слушают…

— Мы выражаем интересы трудящихся масс!

Иванов смотрел на Наташку, улыбался снисходительно:

— Ба-альшое суеверие вам понадобится…

— Не суеверие — наука!

— Вот я ж и говорю — суеверие… Наука и есть суеверие, когда к мужику на ум попадет.

— А Ломоносов? — выпалила Наташа Толкачева.

— Ломоносов? — переспросил Иванов. — А Ломоносова ты не знаешь. Тебе он — мужик, ставший барином. Чудасия он для тебя. А наука его тебе ни в грош. Тычете вы им в нос разумным людям — вот-де на что мужик способен! И мужиков подбиваете в Ломоносовы идти. Однако Ломоносов-то все один, один, где еще?

— Вот мы и хотим освободить мужика, чтобы больше Ломоносовых было!

— Зачем больше-то? Вы сперва разжуйте — чего этот настряпал. Ты-то хоть знаешь ломоносовскую науку? Ведь не знаешь… Первое дело тебе, что он — мужиком был. Это и есть — суеверие. Льстите мужику. А от чего освободить-то мужика? От сохи, что ли? Чтоб землю не пахал? А что