Эхо наших жизней - Фейт Гарднер

– Но я хочу куда-нибудь попутешествовать, а это хотя бы будет бесплатно. И тогда тебе не придется беспокоиться о том, чтобы искать квартиру для нас двоих.

Мы должны съехать первого мая. Мама улетает в Вашингтон в конце марта, всего через две недели. Все меняется слишком быстро.

– Джой, ты не должна ощущать себя обузой. Это не так.

– Я знаю. Но это трудно объяснить. Я заперла себя так надолго, а теперь лев выбрался из зоопарка, и я жажду убраться отсюда нахрен.

Существует куча причин, почему я не хочу, чтобы она роудила (такое слово вообще есть?) с Лексом. Во-первых, он полный придурок. Во-вторых, он постоянно тусуется, и Джой снова вернется к своим вредным привычкам. В‐третьих, какой же это прогресс? Таскать усилители и продавать футболки для группы своего бывшего? Но я знаю Джой. Мне нужно быть мягче со своими предложениями, иначе она их сразу завернет.

Я не знаю, что будет со мной, и уже сама начинаю паниковать. «Ретрофит» отдал работу Антонио, и он, безусловно, ее заслужил. Но он сказал, что слышал, будто скоро откроется еще одна вакансия копирайтера, так что я не теряю надежды, что смогу попытать счастья в следующий раз.

В нашей квартире царит хаос. Куски ее исчезают, и на местах, где стояли стулья или висели картины, появляются пыльные пустоты; в маминой комнате осталась только кровать. Она собрала всю свою жизнь и отправила ее в Вашингтон в коробках. Она кучу раз предложила остаться, но мы с Джой продолжаем отказываться. Чем ближе к дате ее отъезда, тем больше панических списков и писем с различными ссылками мы от нее получаем. Мама начала присылать мне различные вакансии. Она составляет нам резюме. В ночь перед отлетом в Вашингтон, чтобы въехать в свою новую квартиру – студию в кирпичном здании, с балкона которой, очевидно, видно здание Капитолия, – она дарит нам свое обручальное кольцо и говорит, чтобы мы заложили его, если понадобится.

– Мам, мы не будем продавать твое обручальное кольцо, – говорит Джой. – Мы не в таком отчаянии.

– Продайте его, – говорит мама. – Оно все равно ничего для меня не значит.

– Это слишком странно, мам, – соглашаюсь с Джой я и отдаю шкатулку с украшениями маме обратно.

Мы сидим в креольском ресторане в нескольких кварталах от нашей квартиры – местечке с новоорлеанским флером, манекенными головами с бусами Марди Гра и кучей китчевых картин в рамках на оранжевой глянцевой стене. Мы ели тут много раз, и мне постоянно приходится отвлекать себя от чувства глубокой утраты в связи с маминым переездом. Я не заикаюсь о том, как боюсь ее отъезда и своего нырка во взрослую жизнь, потому что иначе она останется. А ведь она сейчас такая оживленная, показывает фотографии своей новой квартирки, нового офиса, округа Колумбия, покрытого снегом, памятников, музеев и всего того, что ей так интересно исследовать. Она как будто выглядит моложе, чем за всю мою жизнь, глаза горят в нервном ожидании грядущего.

– Ладно, – говорит мама. – Я пока придержу его. Но если вам будут нужны деньги, сразу звоните, и я продам его и переведу вам.

Мы едим молча. Какое чудо этот момент, как долго мы втроем не ели вне дома вместе. Я лелею это время, пытаясь запечатлеть все мелочи в памяти.

– Я горжусь тем, сколь многого ты добилась, Джой, – говорю я ей.

– Отвали с этим своим снисходительным тоном, – говорит Джой.

– Джой, – раздражается мама, – обязательно так грубить?

Я улыбаюсь.

– Как я рада, что ты вернулась, – говорю я сестре.

– Фу-у, гадость, прекрати.

– О! – говорит мама, роняя вилку. – Я же забыла рассказать вам, помните того частного детектива, которого я наняла? Он наконец нашел Ала Смита.

– Ты все еще получаешь угрозы от этого больного чувака? – спрашивает Джой.

– Вообще-то нет. Я получила лишь одно письмо месяц назад, и оно было совершенно бессмысленным. И теперь, когда детектив его выследил, я, кажется, знаю почему. – Мама вытирает рот салфеткой. – Алу Смиту девяносто четыре года, и он живет в доме престарелых в Неваде.

– Чуваку, который слал тебе угрозы… девяносто четыре года? – спрашиваю я.

Джой фыркает от смеха.

– Верно, – говорит мама. – Так что, полагаю, вам не о чем беспокоиться.

– Так вот как он проводит свою пенсию? – спрашиваю я. – Рассылает угрозы активистам?

– Fox News – это адский наркотик, – говорит мама. Она протягивает руку и сжимает мою ладонь. – Я бесконечно счастлива, что ты назвала меня активисткой.

– Ну так это же то, что ты делаешь, – говорю я, удивленная ее растроганным видом. Неужели я впервые использую это слово?

Когда мы выходим, мама подходит к женщине в большом свитере с кошачьей мордой и что-то спрашивает, пока мы с Джой ждем в дверях.

– Они принимают на работу! – громко говорит мама, направляясь к нам. Все в ресторане оборачиваются, но она даже не замечает этого. – Она сказала, что вы можете принести свои резюме!

– Вообще-то я больше сюда в жизни не приду, – говорит мне Джой. – Спасибо, мам.

Мы медленно бредем домой. Мы болтаем о новых заведениях, что появились в этом районе: йога-центре с панорамными окнами, новом ресторане афроамериканской кухни, о кофейне размером со шкаф – и обо всех тех, что были здесь еще с тех пор, как мы переехали в этот район после ухода папы. Магазин на углу с оборванным тентом, прачечная с рядами сушилок, крутящих разноцветную одежду, антикварная лавка с кушетками и лампами в стиле Тиффани. Мы проходим мимо нашей начальной школы, и мама стоит за воротами, обнесенными цепью, и смотрит на нее так, будто у нее в голове прокручивается фильм. Кажется, мы все постоянно смотрим фильмы у себя в голове. Мы одновременно пребываем в двух местах – прошлом и настоящем. Некоторые из нас – еще и в будущем. Наша способность жить в нескольких реальностях в одно и то же время – это то, что делает нас людьми.

На следующей неделе я просыпаюсь в полупустом доме, без мамы, с тихой болью и страхом перед будущим. Этот страх выталкивает меня в мир с папкой, наполненной распечатанными резюме. Я не оставляю ни одного в креольском ресторане, но отдаю в кафе афроамериканской кухни и кофейню-шкаф; я отношу резюме в продуктовый, поднимаюсь по Телеграф-авеню и заношу его в магазин травы, и в аптеку, и в тату-салон, и в винтажный магазин, и в магазин носков, и в книжный, а потом останавливаюсь, когда в папке остается лишь несколько листов, и смотрю на вывеску Amoeba Records, мое сердце бешено бьется. Я прохожу мимо человека в вязаной шапке, продающего вязаные шапки, и человека, сжигающего благовония и продающего их, тяну за стеклянную дверь и захожу внутрь.

Здесь кругом краски, постеры на каждом