Музейная крыса - Игорь Гельбах

А он в ответ спросил у меня: «А вы бывали в Крыму? Или на Севере? Видели большие скалы?» И вижу, что Илья Ильич смотрит на меня и думает, наверное: «Боже, какая дылда… А задает детские вопросы…» И вот тут-то я в него и влюбилась…

4

В ту первую встречу я рассказал Асе кое-что о себе: написал диссертацию под руководством Ильи Ильича, работаю в Гуманитарном университете, сотрудничал с театром, теперь пишу о выставках современного искусства, – картина получалась довольно простая и не особенно волнующая.

– Погодите, – воскликнула она, – сотрудничали с театром? А «Симбирские пельмени»? Вы с ними не связаны? Там был указан автор, Николай Стэн, по мотивам Федора Достоевского, – уточнила она с легкой улыбкой.

– Связан, – признался я, – отчасти. Так вы были на спектакле?

– Конечно, – сказала она, – и даже ела пельмени и пила водку.

– Так мы могли познакомиться раньше, еще одна упущенная возможность.

– А другая? Какая другая? – смеясь, спросила она.

– В нашей семье сложилась традиция собирать живопись, – сказал я, как бы возвращаясь к нашей изначальной теме, – а я вот увлекаюсь фотографией.

– В самом деле? – спросила она, в ее голосе промелькнула тень озабоченности. – Мне, наверное, надо подняться в отдел, – не слишком уверенно произнесла она.

– Видите ли, Ася, я не случайно это сказал, я хочу пофотографировать вас. Я изучаю вас уже около двух часов.

– Меня? Зачем? – спросила она.

– Для того, чтобы встретиться с вами еще раз. У вас озерный тип лица.

– Озерный? – переспросила она, слегка подняв брови.

– Такие лица наводят на мысль об озерах.

– Озерах? – повторила она с удивлением и добавила: – А разве мы не можем встретиться просто так, без фотографий? Нет, серьезно? – Она улыбнулась. – Можно я буду называть вас Коля? Ваше полное имя вам как-то не идет.

– Ну а Коля разве лучше? – удивился я.

– В нем есть какая-то северная нота, – сказала она, – правда. Как Кольский полуостров.

– Серьезно? – спросил я.

– Я вообще очень серьезная персона, – сказала она.

– Я хочу вас сфотографировать, – повторил я, – и это серьезно.

– Ну, если это так уж серьезно, что ж, снимайте, – согласилась она.

Я достал свой «Никон» из сумки, что носил за плечом, так, чтобы сумка не соскользнула, – это была хорошая камера, посмотрел в видоискатель, попросил Асю пересесть в кресло у окна и раздвинул шторы. Потом я попросил ее распустить собранные в узел волосы, она взглянула на меня, по лицу ее пробежала тень вопроса, и я сказал:

– Доверьтесь мне, я умею фотографировать.

Она вздохнула, и через мгновение на ее плечи упала волна светлых волос. Я глянул в видоискатель, установил выдержку, диафрагму и отснял несколько кадров. Затем поменял угол съемки и композицию и отснял еще несколько кадров. Закончив фотографировать, я договорился с Асей о следующей встрече.

– Если вам понравятся мои фотографии, то мы пойдем пообедаем, а если не понравятся, то мы сначала выпьем, а уж потом поедим, – предложил я. – И я хочу показать вам гравюры, приобретенные моим дедом. Они у моей тетки, в квартире на Большой Конюшенной.

– Это у вас отработанный маршрут? – спросила она смеясь.

– Отнюдь нет, – сказал я, – туда я еще никого не приводил.

– Никого-никого?

– Никого и никогда, слово чести, – сказал я.

– Но почему же? – спросила она, глядя мне в глаза.

– Раньше мне такое и в голову не приходило, – ответил я.

5

Пока Агата готовила чай, я показал Асе висевшие в кабинете деда две старые, в темных рамках английские гравюры начала восемнадцатого века, выполненные зеленоватой, цвета морской волны тушью, одну работу Фешина, несколько театральных эскизов Головина, полотно ван де Вельде и работы Андрея.

Наконец Агата вкатила сервировочный столик с чаем, мы подвинули кресла к столику на гнутых ножках, и я разлил чай по чашкам. Ася положила в чашку ломтик лимона, и мне отчего-то стало приятно.

– Есть у нас что-нибудь выпить? – спросил я у Агаты, она поднялась и принесла бутылку «Курвуазье» и плитку шоколада.

Мы просидели у Агаты до поздней ночи. Ася хорошо смотрелась в этой привычной для меня обстановке. В самой атмосфере этого случайно сложившегося вечера было что-то свое, какая-то своя узнаваемая принадлежность, которой мне часто не хватало в других интерьерах, с другими женщинами. Позднее я понял, что Ася обратила внимание на то, что Агата несколько раз назвала меня Nicolas.

– Ну что же, будем пить «Курвуазье»? – спросил я у нее на прощанье.

– Всегда? – спросила она.

– Ну, может быть и всегда. Почему бы и нет? – ответил я вопросом на вопрос.

– Но ведь вы ничего не сказали мне о том, что у вас есть второе имя: Nicolas.

– Но разве можно раскрывать сразу все тайны? – ответил я.

– И много у вас еще тайн, Коля? – спросила она после паузы.

– Да нет, почти никаких не осталось, – ответил я.

– Что ж, придется поверить вам, – она вздохнула, улыбнулась легко и ушла, исчезла за дверью дома на Садовой.

6

Через несколько недель, когда однажды вечером мы вышли из «Борея», где встречались с моими приятелями, я предложил Асе зайти к Агате, которая уехала на дачу к друзьям и попросила меня пожить неделю в ее квартире. Было еще не поздно, на Литейный спускались сумерки, зажигались огни.

– Но ведь она нас не ждет? – спросила Ася.

– Надеюсь, это нам не помешает, – ответил я.

– По тебе видно было, что ты чего-то ждешь, – сказала она позднее.

Я открыл дверь, впустил Асю в прихожую, включил свет и отключил сигнализацию.

– Ты ведешь себя вполне уверенно, – сказала Ася, – но ведь ты не живешь здесь…

– Ну, я думаю, что в конце концов буду здесь жить, – ответил я, – но, сказать по правде, я не спешу…

– Как здесь тихо, – сказала Ася, и я повел ее по квартире.

Мы встречались уже больше года, и я наконец пришел к пониманию того, что хочу сделать Асе предложение. Статья, благодаря работе над которой мы познакомились, была давно написана и, более того, опубликована.

– Вокруг тебя замечательные женщины, – сказала она позднее, – мать, сестра, Агата, неужели здесь найдется место и для меня?

– Знаешь, мне хотелось бы вести какую-то нормальную человеческую жизнь и просто видеть тебя рядом, – ответил я.

С легкостью допускаю, что в глазах моей в ту пору подруги, а позднее жены из-за принадлежности к хорошо известной в определенных кругах семье я мог, несмотря на «бездомность» и «безлошадность», выглядеть выгодной партией.