Господин Моцарт пробуждается - Ева Баронски

какой день недели и нужно ли сегодня вечером играть в Blue Notes. Он знал только, что ни в одно из этих мест идти не хотелось. В нем все болело. Он еле успел расслышать лязг из строительного рва, перегородившего тротуар; переходя на другую сторону улицы, он с трудом протиснулся меж экипажей, выставленных на обочине. Он решил держаться за музыку и запел канон, который выдумал однажды под настроение, но мелодия звучала пресно и глухо, в нее ворвались фанфары, и Вольфганг, как зачарованный, не сводил глаз со слепящих ламп. Услышав резкий свист и скрежет, он отпрянул, тяжелый удар в плечо и в голову развернул его, и он упал; вспомнил Анджу и провалился в черноту.

Первым ощущением явилась тупая боль в виске и твердая мостовая, мокрая и холодная; словно издалека доносилась ругань мужским голосом. Он приоткрыл глаза, увидел свинцовое небо, сощурился и осторожно сел. Мимо, ревя гудками, проносились кареты.

— Мужик! Слышишь меня? Встать можешь?

Вольфганг увидел подле себя мужское лицо, с прямой вертикальной морщиной на лбу, на голове — синий картуз.

— Оставьте меня, я не хочу.

— Ерунда. Давай-ка, сходим с проезжей части.

Вольфганг схватил протянутую руку, подтянулся, и заболело плечо.

— В следующий раз пойдешь бросаться под колеса — только не в мое дежурство. Что за люди…

С трудом Вольфганг влез за этим человеком в большую повозку — поискал для нее подходящее слово, но не нашел — обнаружил, что внутри уже много людей, и все глядят, как он поднимается и как его сажают в самый дальний угол. Одна женщина причитала в голос. Глаз ему заливала теплая жидкость, и Вольфганг понял, что на куртку капает кровь.

Это омнибус.

Платье его промокло и липло к спине и плечам. Баба всё голосила, люди один за другим выходили, мужчина в картузе сообщал что-то в сименс с интонацией agitato.

Самоубийца.

— Но я ведь не… — Вольфганг осекся и не стал возражать, какая теперь разница?

Вскоре на мокрой мостовой ритмично замелькали синие огоньки, набежали люди в ярко-красных куртках, взяли Вольфганга из омнибуса и положили на носилки, задвинули в большую повозку, по стенам — ящички, трубки и аппараты.

— Вы меня слышите? Вы можете пошевелить рукой?

В ответ Вольфганг поднял руку.

— Как вас зовут? Вы знаете, какой сегодня день? — Один из них наклонился, стал щупать его глаз, мучить его ярким светом, а другой туго обернул ему шею толстым компрессом. Вольфганг закрыл глаза и молча повернул голову набок.

— Сейчас мы отвезем вас в больницу, кому из близких об этом сообщить?

Нет, только не доктора, он сопротивлялся, пока его пристегивали ремнями к носилкам, но потом сдался и теперь всем телом чувствовал вибрацию повозки.

— У меня никого не осталось, — ответил он в конце концов, но не был уверен, что его кто-нибудь слышит.

Люди в алых куртках выкатили его на носилках из экипажа, накрыли одеялом; в глаза ударил свет стеклянного подъезда, носилки внесли в портал и покатили по длинным, светлым коридорам, потом другие носилки, он лежал и щупал пальцами грубую бумагу, на которую его положили, белые халаты, ходят туда и сюда. Рану на голове покрыли повязкой. Какая-то девица обмотала ему руку тесемкой, что растягивалась и сжимала плечо, как удав, потом раздался писк и Вольфганг испуганно вскрикнул.

— Перестаньте, оставьте, ну зачем вы мучите меня?

— Успокойтесь, пожалуйста.

— Что здесь происходит?

— Доктор, он не говорит, как его зовут, и я думаю, скорее всего, тут не в порядке страховка.

Над ним склонился человек в белом халате.

— Ну-ка, дыхните.

— С докторами я не желаю иметь дела и сверх того не в состоянии оплатить консультации.

— Ну, это мы уладим… Сестра, сейчас приедет полиция, возьмите анализ крови под наблюдением, потом всё как обычно.

Вольфганг смотрел, как белый халат покачал головой и вышел из комнаты, потом он повернулся и сел, ощупью поискал туфли, но не нашел.

Врач вернулся, за ним шел человек в синей куртке. Вольфгангу снова наложили ремешок на руку, он сперва послушно терпел, но потом вздрогнул от колющей боли. Увидел, что из сгиба локтя в трубочку брызнула кровь, вскрикнул.

— Хватит кровопусканий, прекратите, я не хочу. Вы и так виновны в моей смерти!

Врач, чертыхаясь, протянул синекурточному пузырек с кровью.

— Вот пока и все результаты, — заметил он с ухмылкой. — Теперь он — ваш пациент. Всего доброго!

Его спутник побарабанил пальцами по фуражке, взял себе стул, постучал карандашом по маленькой книжечке.

— Простите, нужно записать ваши паспортные данные, господин…

— Мустерман, Вольфганг Мустерман.

Человек в синей куртке записал и участливо уставился на Вольфганга.

— Господин Мустерман, водитель автобуса показал, что вы пытались покончить с собой. Это правда?

— Вряд ли Господь согласился бы оказать мне такую милость.

Чиновник смущенно помолчал, потом осторожно спросил:

— Но документы у вас имеются?

Вольфгангу стало не по себе, как будто болели все мысли в голове.

— У меня… есть паспорт.

— Отлично. Давайте его сюда, посмотрим.

Он в куртке, вон там.

Синеформенный протянул ему сырую куртку, и Вольфганг выудил из внутреннего кармашка карточку — вдруг уловил запах пыльного подвала, лестничной клетки, Анджу и ее комнаты… Глубоко вдохнул и отдал паспорт чиновнику.

— Эберхард В. Палл-о-ус-т-с-ч-ык? Это вы и есть?

Вольфганг кивнул.

— Вы же только что сказали, что ваша фамилия — Мустерман. А здесь написано — Паллоус… Как это вообще читается?

— Видите ли, — устало ответил Вольфганг, — в этом и кроется затруднение.

Сам он больше часа бился над той же загадкой, пытаясь читать фамилию так и эдак и подыскивая самый благозвучный вариант.

— Ни один артист не добьется порядочной славы, выступая под этим именем.

— То есть Мустерман — ваше сценическое имя? Ну, его тоже надо внести в паспорт. — Он вздохнул и продолжил: — Итак, Эберхард Палл-оу-с-т-с-чык. Проживаете?..

— Пока живу, разумеется. Квартирую у друга… — Тут Вольфганг испуганно замялся, ведь Петр заставил его поклясться памятью покойной матери, что он не выдаст их адреса. «А то попаду в чертов переплет, заруби на носу», — сколько раз он это слыхал. — То есть…

Чиновник поднял брови.

— Как это — квартируете у друга?

Вольфганг осторожно потянул воздух.

— Что ж, можно сказать, что в определенном смысле, или же нет — это квартира моей любимой, где…

— Не морочьте голову, назовите адрес! Есть у вас регистрация?

У синекурточного странные глаза — неопределенного цвета, как будто художник вылил в них краску из всех баночек сразу.

Вольфганг сжал губы.

Чиновник громко и отчетливо дышал, откинувшись на спинку стула и на секунду прикрыв глаза.