Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

— Тереза! Тереза!

Оборачиваюсь. Смотрю, Джульетто делает мне знаки возвращаться к машине.

Иду, погружая ноги в ледяной песок. Промерзли уши, ноги и руки. Думаю: «Какого черта меня понесло на берег?»

Выкурив еще по две сигареты, мы с шуточками и прибауточками весело покатили в Неттуно к оптовику-неаполитанцу.

Но снова его не застали. Приказчик ничего не мог понять. Только потом мы узнали, что неаполитанец сбежал, прихватив с собой два миллиона шестьсот тысяч лир, принадлежащих его компаньонам.

Джульетто говорит:

— Время позднее, что будем делать? У нас нет денег даже на хлеб. У тебя сколько? — обращается он ко мне.

У меня было триста лир, еще у кого-то пятьсот, и еще у кого-то шестьсот. Подкупили горючего и двинулись дальше.

У нас осталось пятьдесят лир. Доехали до Литтории. Я говорю:

— В желудке у меня кошки скребутся, притормози возле первой траттории, и на эти пятьдесят лир купим немного хлеба.

Дальше двигались почти шагом, высматривая какую-нибудь забегаловку.

Нашли деревенский закут с навесом перед входом. Стулья черные от сырости, столики расшатанные. Дверь была открыта. Я вхожу. Кричу:

— Хозяйка! Есть тут кто-нибудь?

Было что-то около половины четвертого. Думаю, наверное, отдыхают. Снова кричу:

— Хозяйка! Хозяйка!

Никто не откликается. Вижу посреди харчевни огромный холодильник с дверцей в ржавых подтеках. Подхожу, открываю его, засовываю нос. На блюде — лангуста, а рядом — вареная курица со шпинатом в виде гарнира. Хватаю эту курицу и эту лангусту — и стремглав вон.

Сажусь в машину и говорю:

— Вперед, и как можно быстрее!

— Что случилось? — спрашивают.

Они вообразили, что я ограбила кассу. Увидев курицу, все разочаровались. Спрашивают:

— Что будем делать с этой курицей?

— Как что? Есть, понятно!

По дороге в Рим мы разодрали курицу на части. Каждому досталось по куску. Надо было видеть, с какой жадностью ее уписали! Все мы не ели со вчерашнего полудня. Эта курочка примирила нас с жизнью.

Потом настала очередь лангусты. Вареное белоснежное мясо дивной вкусноты. Разделили ее на ровные четыре части. Джульетто попросил:

— Дай мне лапку, я ее высосу!

Лалла тоже попросила лапку.

— А вот эту, — сказала я, — оставлю себе.

Все кинулись отламывать лапки. С глухим коротким треском отделялись они от туловища. Все развеселились.

Мы ели и смеялись. Дорогой Эрколетто заметил:

— Хотел бы я видеть физиономию хозяйки, когда она откроет холодильник и, увидев, что там пусто, скажет:

«Господи, курица куда-то упорхнула! А лангуста! Неужто уползла в море?»

От смеха мы даже жевать не могли.

И вот в самый разгар веселья машина вдруг начинает чихать и останавливается. Кончился бензин. Настала ночь. Мы съехали с шоссе, решив заночевать. Вчетвером, в духоте и тесноте заснуть было трудно.

Как только занялся день, я сказала:

— Сейчас, даже рискуя попасться, пойду поищу, чем бы разжиться. Ведь, чтобы купить бензин, нужны деньги.

Эрколетто говорит:

— Я пойду с тобой.

— Нет, — говорю, — уж лучше оставайся. У тебя не такие быстрые ноги, как у меня.

Эрколетто уступает. Он и в самом деле непригоден для воровства, тугодум и честен по натуре.

Иду, высматриваю и наконец набредаю на ферму. Спрашиваю:

— Есть тут кто?

Появляется старуха, — странная, придурковатая старуха, делает мне пальцами какой-то знак. Я говорю:

— У меня в машине вся вода выкипела; пришлось стать посреди дороги. Не дадите мне бутыль воды?

А старуха смотрит на меня в упор и не отвечает. Я повторяю:

— Хозяйка!

А она поворачивается ко мне спиной и уходит. Тогда я поняла, что она глухая.

Осматриваюсь. Вижу вилы, солому, цапки, резиновый шланг, но ничего подходящего, чтобы спереть. Ни кур, ни поросят, ровным счетом ничего. В этот момент появляется ребятенок, мальчик лет семи, маленький, толстый, одетый под взрослого.

Спрашивает меня:

— Вам чего?

Отвечаю вопросом:

— Бабушка твоя глухая?

— Да, глухая, — говорит.

— Мне нужно воды, залить радиатор. Вся выкипела.

— Сейчас, — говорит, — принесу. — И уходит с бутылью во двор.

Повадки у него были совсем взрослые, почти стариковские, а росточком — не более метра. Смотрю и думаю: «А может, это карлик?»

Сама себя перебиваю: «Если сейчас чего-нибудь не сворую — будет поздно».

Открываю ящик комода. Слава богу, старуха туга на ухо, а мальчишка на дворе. За ним я слежу краем глаза. В ящике — хоть шаром покати. Одни игральные карты, письма и марки. Лезу в шкаф. Там лежат колбасы. Хватаю два круга и сую под пальто.

Как раз вовремя. Возвращается мальчишка, причесанный, при галстуке, пиджак и ботинки как у взрослого, лицо сосредоточенное.

Спрашиваю:

— А где папа?

— Папа умер, — отвечает.

— А мама?

— Мама работает.

— А ты сам куда собрался такой нарядный? — пристаю я.

— Встретить мать после работы.

— А разве мама не может сама дойти?

— Нет, — говорит, — она женщина, а за женщинами надо приглядывать, иначе не оберешься бесчестья.

— А ты-то по какому праву присматриваешь за матерью? — смеюсь я.

— А я, — говорит, — единственный мужчина в семье.

— Сколько же тебе лет? — спрашиваю я.

— Двенадцать, — говорит.

И сам подходит к зеркалу и поправляет прическу.

— Ну, — говорю, — спасибо тебе большое! — И ухожу с бутылью воды и двумя кругами колбасы, спрятанными на груди.

Быстрым шагом, почти бегом устремляюсь к машине. Даже взопрела. Рассказываю что и как и вытаскиваю колбасу. На эти два круга мы купили горючего, которого достало до самого Рима.

Через несколько дней Эрколетто говорит:

— Мне надо съездить в Сант-Агату, отвезти надгробную плиту на могилу отца. Мы кое-что подкопили, и надо исполнить обещание, которое я дал перед смертью своему родителю.

— Конечно, — говорю я, — а когда вернешься?

— Дня через два, самое большее через три.

Спрашиваю:

— Ты поездом?

— Нет, на машине. Хочу прихватить с собой двух своих приятелей, Нино и Чаппарелли.

— Хорошо, — говорю, — счастливого пути!

Сказано — сделано. Эрколетто с дружками забирают надгробье и отправляются. Приезжают на кладбище, устанавливают плиту и трогаются в обратный путь.

По дороге, на выезде из Сант-Агаты, они останавливаются перекусить. В деревушке, где они остановились, видят магазинчик тканей, в котором никого, кроме хозяйки, нет. Был обеденный час, что-то около двух пополудни.

Вдруг им взбрело в голову обчистить эту лавчонку. Нино входит первым, заигрывает с хозяйкой, прикидывается влюбленным. В конце концов ухитряется выманить ее во дворик за магазинчиком — якобы для того, чтобы выкурить по сигарете.

Покамест они там щебетали, Эрколетто и Чаппарелли перетащили четыре или пять штук материи в машину. Работали они в спешке, готовые тронуться по первому сигналу. Нино даже завел мотор.

Но хозяйка заметила покражу, схватила листок бумаги и записала номер машины. Когда эти двое