Лицом вниз. Антология греческой прозы XIX века - Александрос Пападиамандис

На следующий день, проснувшись, он сказал:

— Давай-ка сходим на участок, посмотрим, может, покойник и землю у меня отобрал.

— Ах, ты убил его!

В тот день солнце так и не взошло: все небо было в облаках, и свет с трудом пробивался сквозь тучи.

Кукульотис, закинув на плечо лопату и мотыгу, приказал жене взять ребенка и следовать за ним. Так втроем вышли они из дома.

Они пришли на поле, еще не высохшее после дождя, и разбойник начал рыть яму.

Он не проронил ни слова. Лицо его было бледным, и капли пота, стекающие со лба, тут же становились ледяными. Тусклый свет, падающий с небес, окрашивал местность странными красками. Казалось, что в этой заре осень выразила всю свою тоску. Бедная женщина беспокойно следила за мужем, а ее малыш играл с землей и корешками, которые откапывал злодей.

В какой-то момент показалось солнце, позолотив белокурые волосы младенца, и тот улыбнулся, словно ангел.

Когда яма была вырыта, Кукульотис оперся на лопату и сказал жене:

— Клади его. Лицом вниз.

Димостенис Вутирас

Парарлама

Иногда Фарму охватывали воспоминания. Он вспоминал, что у него когда-то был отец, носивший феску и красный кушак, да мать в платке, образ которой совсем стерся из памяти. Больше он ничего не помнил! Все остальное поглотило вращение колеса, а затем вино, которое он пил, чтобы расслабиться. Да и зачем ему было помнить?

Что такое женщина, он позабыл давным-давно, и никакая сила не могла навести его на мысль о ней, дабы подразнить. Когда к нему на фабрику заходила какая-нибудь дама, он смотрел на нее, разинув рот, будто бы та была невиданным существом.

Рабочие подтрунивали над ним, но он никогда им не отвечал. И практически разучился говорить. Он испытывал лишь ненависть — единственное человеческое чувство, которое в нем осталось. Фарма никогда не смеялся, он позабыл, что такое смех, да и улыбку на его лице никто никогда не видел.

Единственное чувство, которое осталось в его потухшем и опустошенном от других чувств теле, была ненависть, подобная змее, живущей в заброшенном доме.

После работы он всегда напивался и в таком состоянии, болтая несвязные, никому не понятные слова, будто бы разговаривая на языке колеса, заваливался спать.

В рюмочной, где он выпивал, у Фармы была компания, но и там он вел себя, словно немой. Он вроде бы следил за беседой, однако вряд ли запоминал хоть что-то из услышанного, — все проходило мимо его ушей.

Как-то раз он услышал, как один всезнайка из их компании пересказывал отрывок из Писания. Он рассказывал про таинственную руку, что на пиру у Валтасара написала на стене следующие слова: «Мене, мене, текел, упарсин». И что эти слова очень напугали царя и всех его гостей и никто не понимал, что они означают.

Фарма слушал очень внимательно, и в его глазах застыл ужас: это единственное, что могло отпечататься в его сознании, кроме скрипа колеса.

На следующий день после работы вместо рюмочной он направился к себе домой. С ним жил один его земляк, который рано уходил на работу и рано ложился спать. Он никогда не закрывал дверь, поэтому Фарма вошел без ключа и стука. Его сосед спал.

На столе горела лампадка, освещавшая черствый ломоть хлеба да три подгнившие оливки, лежавшие вместо блюдца на обрывке желтой бумаги. На куске хлеба в задумчивости сидела неизвестно почему бодрствовавшая муха.

Фарма также долгое время пребывал в задумчивости, после чего быстро вышел из дома и направился на фабрику, где работал. По дороге он пристально разглядывал полумесяц, казавшийся ему похожим на золотую блестящую крылатую рыбу.

Фарма забрался внутрь с заднего двора. Он залез на чахлое оливковое деревце, которое росло за оградой, и с него этот человек колеса и вина легко спрыгнул во двор. Собака была единственным сторожем на фабрике, но и она, немного полаяв, подбежала и принялась облизывать ему руки.

Он пролез через слуховое окошко в двери, к которому приставил сломанную лестницу. Постоял в нижнем помещении, где находились большие станки и офис хозяина фабрики. Там он зажег спичку и, пристально посмотрев на стену, забрался на станок, чтобы написать углем одно лишь слово: «Парарлама».

Это слово было выдуманным, оно только что пришло ему в голову, однако показалось очень зловещим.

Ушел он тем же путем.

Утром, придя на работу, Фарма сгорал от любопытства: ему не терпелось узнать, какую реакцию вызвало его слово. Не прошло и пяти минут, как он услышал крики хозяина: «Что это такое? Кто это написал?!»

Его голос казался испуганным.

Все, побросав работу, сбежались посмотреть, что происходит.

«Парарлама!»

Это слово, плод его фантазии, теперь было у всех на устах. Но кто его написал?

Фарма также свесился с лестницы и стал наблюдать. Никто не мог его заподозрить, никто даже не заметил, что он не побежал вместе со всеми на крики начальника. Прораб заставил Фарму стереть это слово. И он стер, произнося его себе под нос.

Ночью он снова проделал то же самое. Только на этот раз написал не углем, а красной краской: «Парарлама».

И снова шум с утра. Начальник весь побелел. Он требовал найти человека, сделавшего это, но внезапно содрогнулся от мысли: а вдруг это вовсе не человек?! И все же он настаивал: «Нужно найти его!»

Мысль о том, что кто-то с ним играл, хотел высмеять, приводила его в ярость, и он кричал, что всех уволит.

Фарма слышал, как рабочие, не обращая на него внимания, говорили между собой: должно быть, это привидение приходит на фабрику и пишет на стене загадочное слово, которое, скорее всего, что-то означает на его языке. И они действительно были в этом уверены.

Ночью хозяин поставил сторожей охранять фабрику. С утра стена была чистой. Однако через некоторое время после того, как начальник вошел в свою комнату, слово снова появилось на стене, написанное все теми же красными буквами, «Парарлама», — Фарма улучил момент и написал его.

Все забегали. Хозяин фабрики, напуганный и бледный, прораб, рабочие — все застыли перед красной надписью, которая, безусловно, должна была означать что-то очень плохое.

«Парарлама».

Мастера стали клясться самыми страшными клятвами, многие плакали и жаловались, что ничего не понимают, не знают, кто это пишет, но этот кто-то, это что-то… они хотели сказать «привидение», но