Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Поднявшись на холм, они продрались сквозь заросли и вышли на узкую естественную террасу, с которой открывался вид на долину Сечи. Внизу, недалеко от подножия холма, лежало Покровское. В воздухе висела легкая взвесь, но ближайшая окраина села, где гремели выстрелы, была хорошо видна. Справа, по основной дороге, в Покровское входила группа из трех БМП, под прикрытием которых двигалась пехота. Расползаясь в стороны – головная машина осталась на дороге, две другие заходили с поля, – они вели огонь по укрепленным точкам покровцев (пехота, выглядывая из-за брони, вяло постреливала из автоматов). Им отвечали из окон и с крыш ближайших домов, а также с блокпоста, наспех оборудованного у въезда. Очевидно, еще одна штурмовая группа входила в село с противоположной стороны – оттуда тоже доносились приглушенные звуки стрельбы.

– Допрыгались, – сказал Бобышев, окинув картину опытным военным оком.

В кино такие сцены обычно разворачиваются стремительно, но тут все происходило неспешно и почти миролюбиво. Тах-тах-тах! – тарарахали покровцы. Бух-бух-бух! – бабахали БМП. Никто не падал, никто не бросался вперед с воинственным кличем. А меж тем на улицах села наверняка бушевало смятение, кто-то тащил снарядные ящики, держась на бегу за похмельную голову, кто-то взбирался на крышу, наспех распихивая обоймы по карманам брюк. Увы, с вершины холма всего этого не было видно. «Иосиф Сталин», вероятно, пока не принимал участия в сражении или держал оборону на другой окраине села.

Сцена несколько оживилась, когда в небе послышался стрекот вертолета. Поначалу он шумел незримо, так что все извертелись головами, отыскивая его в небе, а потом вдруг выпал из облаков и закружил над селом, резко снижаясь, как бы заходя на атаку, и снова набирая высоту. Расцветка у него была боевая, пятнистая, хищная остроносая морда напоминала голову крокодила. На крыльях его было подвешено вооружение, однако, снижаясь для атаки, он пока не открывал огонь: видимо, экипаж щадил гражданских и летал над мятежниками только для устрашения.

Появление вертолета произвело в Юре замечательную перемену. Он отстранил Бобышева и Володю, шагнул вперед и уставился в небо немигающим взором.

– Это ж Ка пятьдесят второй! «Аллигатор»! – воскликнул он с восторгом и страданием в голосе. – Я на таком летал!

Восхищение Юры было почти мистического свойства. Глаза его, и без того навыкате, совсем вылезли из орбит, рот приоткрылся, как у рыбы, выброшенной на берег, короткие волосы ощетинились. Забыв себя, он подошел к самому краю террасы, встал на цыпочки и потянулся ввысь. Казалось, сейчас он замашет руками, как птица, и вознесется в небо вслед за «Аллигатором», а потом улетит вместе с ним на юг, в тот вольный и счастливый край, где водятся только винтокрылые машины и их верные отставные пилоты. Ощущение это – что он вот-вот оторвется от земли – было настолько явственным, что Табунщиков слегка придержал водителя за куртку и успокоительно прошептал:

– Тихо, тихо, Ремедиос Прекрасная. Не улетай пока. Ты нам еще пригодишься.

Глава 15

Кое-что еще

1

…Но было кое-что еще, что не давало Герману покоя, кроме истории и ее парадоксов, и желания вырваться из ее плена, средством к чему могло послужить задуманное им великое путешествие. Что часто напоминало ему о себе в степи, во время походов, в минуты опасности и поздними вечерами, когда непроглядная тьма, опускавшаяся на равнину, пробуждала в нем жуткое, первобытное чувство беззащитности перед лицом ночи, заставляя его сжиматься от страха в спальном мешке. Что, несмотря на привычку, всегда с одинаковой силой волновало его на раскопках, где этот же страх, но иначе преломленный, облеченный в форму затаенного любопытства, какое живой обыкновенно испытывает перед мертвым, не однажды посещал его над расчищенным погребением хазарина или грека. Смерть. Ее тайна. Вечно манящий к себе черный провал, распахнутый у края горного серпантина.

Во всю эту новую, сумбурную, кочевую пору его жизни, полную впечатлений и как бы данную ему на вырост, Герман часто задумывался о смерти, и не только потому, что рано – и как-то слишком уж болезненно-остро для своих лет – начал осознавать свою собственную смертность, но и потому, что к подобным мыслям располагал сам род его занятий. В сущности, археология, за исключением разве что шурфовок, была ремеслом могильщиков, с той лишь разницей, что могильщики закапывали мертвецов, а они, археологи, раскапывали. Именно так обстояло дело на раскопках курганов, селищ, стоянок и других крупных памятников, где останки людей и животных составляли, наряду с керамикой, основную часть находок. Всякий новичок, попадавший сюда, прежде всего видел, там и сям, расчищенные ямы, а в них – кости младенцев, взрослых и стариков, останки целых семейств, истребленных неведомой эпидемией, братские могилы, где покоились, без разбору, павшие в бою всадники и погребенные с ними кони… Мертвые здесь были повсюду – их находили не только в некрополях, катакомбах, каменных и земляных курганах и так называемых зольниках, но и в местах вовсе несообразных – в колодцах, в мусорных и туалетных ямах, в крепостных рвах, а иногда и просто – лежащими без погребения на улицах разоренных городов. Главное же, именно они, мертвые, а вовсе не предметы старины, были настоящей целью археологов. Не их имущество – тайна, которую они унесли в могилу. Их верования, их обычаи, их искусство. В конечном счете – их образ мира, кусочек той громадной, частью осыпавшейся мозаики, где каждый народ – осколок, без которого наше понимание целого, вселенной и человека, никогда не сможет претендовать на настоящую полноту.

Расчищать погребения Германа учил старый знакомый отца, известный на юге специалист по курганным могильникам Георгий Демьянович Муромцев. Личность эта была по-своему знаменитая. На обширном пространстве от Черного до Каспийского моря, а также в донских и приволжских степях – то есть именно там, где в России ведется большинство раскопок, – Муромцева знали многие археологи, а если не знали, то были о нем наслышаны. Этой известностью он был обязан вовсе не своим научным трудам. Муромцев воплощал собой редкий среди археологов его масштаба тип чистого практика: в университете не преподавал, «ученой лабуды», по его собственному выражению, «не писывал», пренебрегая возможностью восхождения по академической лестнице, и за время своих без малого сорокалетних трудов на ниве древней истории почти не вылезал из экспедиций, так что не было на юге ни одних раскопок –