Сны деревни Динчжуан - Янь Лянькэ

панорамы, а внутри у изголовья деревенские увидели фотографию Линлин. Фотографию улыбающейся Линлин. На остальных стенках гроба резчик изобразил разные дорогие ткани: шелк, пике и атлас, а еще всевозможные наряды и украшения. И туалетный столик с набором косметики. А еще швейную машинку для рукоделия, сервант и шкаф на кухню, специальную городскую штуковину, чтобы убирать чад от плиты, кухонный фартук, плошки и чарки на стол, щетки для мытья посуды, решетки для пароварки и масло для жарки. И такие богатства, и сякие, и всякие, и чего там только не было. А еще тетин гроб украшали резные цветы в вазах и грядки с зеленью. Был там и виноградник, и гранатовое дерево. А под деревом сушились дядины портки с рубахой – Линлин их только что постирала и развесила на веревке.

Народ столпился вокруг дядиного золотого гроба, вокруг серебряного гроба Линлин. Любуются, языками цокают.

На шум из дома вышел мой дед, и лицо его светилось ярким румянцем, как будто за ночь он разом помолодел на несколько лет.

Деревенские говорят ему:

– Учитель Дин, вот ведь какое счастье Дин Ляну с Линлин привалило!

Дед подошел к гробу:

– Какое тут счастье? Просто достойные похороны.

А деревенские спрашивают:

– Это что же за гробы такие?

– Это супружеские гробы, о которых нам старики рассказывали, драгоценная пара, – пустился в объяснения дед. – Только нынче их стали на новый манер делать, городскими пейзажами украшать.

И вот настала пора укладывать покойников в гробы.

У ворот дядиного дома собралась толпа, будто на митинге. Вся деревня, кроме Цзя Гэньчжу и Дин Юэцзиня, пришла поглазеть на похороны. Даже мать Юэцзиня и жена Цзя Гэньчжу вместе с сыном пришли поглазеть на похороны. Яблоку негде было упасть, столько собралось народу. Целая толпа, как будто в Динчжуан приехал театр, половина улиц была запружена людьми, даже из соседних деревень пришли поглядеть на представление. Как будто в Динчжуан приехал театр – мальчишки залезли повыше, кто на стены, кто на деревья. Как будто театр приехал – женщины кричали, мужчины галдели, дети и старики хохотали, толпа шумела, словно вода в котле. Солнце поднялось над равниной на несколько чжанов и повисло уже над самой околицей, заливая деревню снопами яркого света. Снопами яркого света, как будто в Динчжуане не похороны, а свадьба. Как будто в Динчжуан приехал театр. Отец зашел в наш старый деревенский дом побеседовать с подчиненными, которые доставили гробы в Динчжуан. Мать хлопотала во дворе дядиного дома, выносила напиться гостям из соседних деревень, угощала их сигаретами. Сестренка сновала в толпе, путалась у людей под ногами. И когда настала пора укладывать покойников в гробы, отец вышел за ворота и направился к дядиному дому, а за ним потянулась целая толпа – и местные, и пришлые, и деревенские, и городские.

И когда отец вышел за ворота и направился к дядиному дому, кто-то крикнул издалека:

– Что, выносим?

И отец отвечал:

– Выносите!

И дело пошло, дяде в гроб приготовили костюм западного покроя и кожаные ботинки, настоящие сигареты и вино, а Линлин – белую блузку, юбку в цветочек и украшения, точь-в-точь как настоящие. И деревенские хлынули в дом, чтобы вынести оттуда моих дядю с тетей и все, что должно было сопровождать их на тот свет. И отец увидел в толпе помощников деревенских кладчиков и землекопов, копавших могилы для Сяоюэ и Гэньбао, а еще похоронных распорядителей, которых пригласили Юэцзинь и Гэньчжу.

Сердце у отца дрогнуло, и он прокричал, залившись краской:

– Эй, эй! Ступайте лучше к Юэцзиню с Гэньчжу, а то там совсем никого!

А ему говорят:

– Мы их уже уважили, могилы выкопали, теперь очередь вас уважить.

Сердце у деда дрогнуло, и он запричитал с крыльца:

– Нехорошо вышло! Нехорошо!

А мать Юэцзиня с женой Гэньчжу ему говорят:

– Чего тут нехорошего, чего нехорошего? Мы же с вами соседи, одна семья, какая разница, кого первым хоронить, кого вторым?.

И дядю с Линлин похоронили.

А над могилой поставили надгробие. Надгробие серого цвета. Надгробие из настоящего мрамора, а на мраморе высекли иероглифы, каждый величиной с плошку:

Здесь лежат влюбленные-бабочки

Дин Лян и Ян Линлин

И когда над могилой поставили надгробие, вся толпа – и местные, и неместные, сотня, а то и две сотни человек – все они дружно захлопали в ладоши. Рукоплескания грянули, словно раскаты первого весеннего грома, что разносятся над залитой солнцем равниной, пробуждая тварей от спячки.

Словно раскаты первого весеннего грома, что грохочет на День дракона[30], пробуждая тварей от спячки.

Том 6

Глава 1

1

Вот так, дядю с Линлин похоронили.

И Сяоюэ с Гэньбао тоже похоронили.

Отец похоронил покойников, покончил со всеми делами и уехал из Динчжуана.

Забрал семью и уехал из Динчжуана.

Навсегда уехал из Динчжуана, на тысячу, на сто лет. Как палая листва, что уносится с ветром все дальше и дальше, так и отец уехал из Динчжуана. Уехал, и было его уже не вернуть. Как не вернуть на дерево палую листву. Никогда не вернуть на дерево. Всей семьей, всей нашей семьей они уселись в грузовик, который доставил из города дядины гробы, уселись в грузовик, как садятся в попутку, а все самое дорогое из дома – телевизор, холодильник и собранные загодя ящики с коробками – как попало затолкали в кузов, туда же посадили землекопов, кладчиков, могильщиков и похоронных распорядителей, кое-как рассадили их по ящикам, а сами залезли в кабину, и грузовик тронулся в путь.

В полдень солнце налилось золотом, и на равнину снова спустилась жара. Окинешь взглядом поля, и кажется, что всюду пылает огонь. Пылает и стелется по земле. И даже на дядиной могиле к запаху свежего грунта примешивался аромат нагретой земли – вдохнув его, отец отозвал деда в сторонку:

– Ну что, всё?

Дед огляделся по сторонам:

– Вроде всё.

– Ну раз всё, я поеду. – И отец махнул деревенским, чтобы возвращались в Динчжуан, а когда на кладбище никого не осталось, оглянулся и увидел, что дед так и стоит у дядиной могилы. Стоит у надгробия, тихий и потерянный, словно и не заметил никаких похорон. Или заметил, но пока не может сообразить, что все это значит. Тихий и немного растерянный, растерянный, но рассудительный, дед стоял у могилы, озадаченно разглядывая надгробие, словно старик, который силится разобрать высеченные на нем иероглифы, но никак не может вспомнить, что они означают. Так он стоял и разглядывал надгробие, тихо погрузившись в свои мысли, когда мой отец подошел, встал рядом и спросил:

– Отец,