Крутоярск второй - Владимир Васильевич Ханжин

До сих пор ему не удавалось проведать сорок седьмую: в первое время после того, как перевели на тепловоз, было не до нее, а потом уж просто не везло: он на станции — она в пути; он в пути — она на станции. Сегодня посчастливилось застать ее в Крутоярске-втором. Как увидел, защемило сердце: потускнела, подурнела, словно запустила себя, заболев или состарившись. И хотя еще проступал прежний лоск, хотя еще выделялись никелированные знаки на кабине да звезда на лобовой части корпуса, лучше бы им не проступать, не выделяться — только грустнее делалось зрелище.

Захар Кондратьевич, бодрясь, продолжал следовать за Кряжевым, повторяя его: Кряжев остановится — и Захар тоже, Кряжев наклонится — и Захар согнет свою длинную спину.

— Зачем же вы резиновый наконечник с песочной трубы сняли? — спросил Кузьма.

— Потерялся.

— Другой наденьте.

— Сколь на паровозах роблю, сроду не надевал.

— Но есть же указание на этот счет.

Городилов по-гусиному вытянул шею, повел головой:

— Придирки строишь! Ты иди на своем тепловозе…

Сказал и осекся — Кузьма блеснул на него сощуренными, угольно-черными глазами. Потом присел возле переднего бегункового колеса и, принуждая себя к спокойствию, произнес:

— От песочной трубы до поверхности рельса пять — десять миллиметров. Вот пожалуйста, три моих пальца. Половину песка ветром развеет, пока он на рельс попадет. А с резиновым наконечником совсем другой эффект.

Городилов опять обиженно повел головой:

— Надену еще… к морозам.

— Давно бы пора, снег вон выпал.

— Сказал, надену, чего еще…

Машинисты поднялись в кабину. Юрка за ними.

— На промывке огневую коробку чистили? — спросил Кряжев.

— Нет.

Кузьма вздохнул и, снова делая над собой усилие, заговорил по возможности ровнее:

— Зря. Мы обязательно чистили.

— Успеется.

— Зачем же сажу накапливать?

— Накапливать!.. Там небось сажи-то с травинку толщиной.

— Все равно вред. Теплопроводность сажи в несколько сот раз ниже теплопроводности железа.

— Теория! Ежели все по книжкам исполнять, робить некогда будет.

«А я исполнял и, кажется, немалого добился», — так и подмывало сказать Кряжева. Но он смолчал. Шагнул к правому окну, привычно и бесцельно положил руку на регулятор. Едва ощутил твердую округлость рукоятки, подобрело на душе.

С тендера в кабину спустился Юрка.

— Где Хисун? — спросил он, и голос его после сдержанных замечаний Кряжева прозвучал необыкновенно звонко и требовательно.

Захар Кондратьевич высунулся в правую дверь, потом перешел к левой.

— Смылся, варнак.

Юрка затряс кулаком.

— Я ему покажу! Я к нему домой приду! Зараза!

— Что такое? — со слабой усмешкой спросил Кряжев. Бурная вспышка Юркиного гнева была несколько комична.

— Вы только поглядите, Кузьма Кузьмич! — бушевал Шик. — Стокер погнут. Винт не чищен, не смазан.

— Неужели погнут? — переспросил Городилов.

— Слазьте сами, полюбуйтесь!

Никогда еще Юрка столь непочтительно не разговаривал со старшими. Резкость помощника покоробила Кряжева.

— Ну ладно, хватит, — сказал он, шагнув к двери. — Пошли.

Кузьма пропустил помощника вперед. Выждав, когда тот спустится на землю и несколько отойдет от кабины, произнес:

— Хотите — обижайтесь, Захар Кондратьевич, хотите — нет, а запустили вы машину. Грязью обросла.

Он провел по металлическому косяку двери, посмотрел на руку, вытер ладонь об ладонь.

— Нехорошо, некрасиво… Не такому хозяину мы хотели ее передать. Обидно, знаете…

Не попрощавшись, он спустился на землю.

Вскоре на паровоз явились сменщики. Справив формальности по передаче машины, Захар Кондратьевич отнес нарядчику маршрутный лист. В «брехаловке», против обычного, не задержался. Ходко ступая журавлиными ногами и понурив в раздумье голову, зашагал домой…

Зима приходит на станцию позднее. На путях было еще черно, голо, а в поселке уже повсюду белел снег — молодой, легкий, пушистый.

Захар Кондратьевич шагал пристанционной рощицей. Тропа посверкивала желтым, засыревшим песком. Снег на ней стаял, но справа и слева от тропы лежал нетронутый, ослепительно чистый. Из-под снега топорщилась трава. Упрямые зеленовато-бурые стебельки повлажнели, сделались ярче, казалось, ожили.

Первый снег всегда веселит сердце. «Будет день — будет пища», — подумал Захар Кондратьевич, стараясь встряхнуться и приободриться. Всю дорогу от экипировочного пути, на котором Захар оставил свой паровоз, размышлял он о визите Кряжева. Пытался обозлиться на него за то, что сует нос не в свое хозяйство, и не смог. Нашел в себе силы признать, что действительно плохо смотрел за машиной. Сам не замечал своей нерадивости. Опустились руки.

«Ладно, будет день — будет пища», — мысленно повторил он и хватил побольше свежего, напоенного сыроватой снежной прохладой воздуха.

На улице Ухтомского вспомнил о брате Иване. Как он-то рассчитывает вывернуться? Тоже ведь не поехал на курсы переподготовки. А уговаривали его. Еще как уговаривали.

Решил зайти. Если Иван в поездке, так хозяйка дома. Поделится планами, она все знает.

Поднимаясь на крыльцо, Захар увидел в окошко широкую спину братовой жены. Хозяйка возилась у печи.

В сенцах аппетитно пахло печеным картофелем. Захар открыл обитую войлоком скрипучую дверь, нагнулся, чтобы не стукнуться о притолоку.

— Приятных трудов, хозяюшка!

— А-а, Захар, заходи! Как ладно подоспел — к шаньгам.

— Повезло, значит… Доброго тебе припеку.

— Спасибо! Скидывай пальто. Жарко у нас, только истопила.

— Иван дома?

— Дома.

Разговаривая, она вытащила из печи на шесток железный лист с картофельными ватрушками. Подхватив его тряпкой снизу, перенесла на стол. Снова нырнула в печь, выволокла другой лист. Несмотря на свою тучность, двигалась она стремительно, ловко. Сосредоточенное лицо ее пылало. Казалось, от нее самой исходила жара не меньше, чем от печи.

В кухню вышел Иван, в пижаме, в матерчатых шлепанцах.

— Здорово, собственник! — приветствовал он брата. — Как твой длинноухий? Прижился?

— Больно жрать здоров. А так ничего, скотинка послушная… С зимой тебя!

— И тебя тоже.

Потирая холодные руки, Захар с удовольствием посматривал на стол. Хозяйка, обмакивая связочку гусиных перьев в блюдце с растопленным маслом, сноровисто обмазывала горячие, ароматные шаньги.

— Есть у нас там? — спросил жену Иван, кивнув в сторону соседней комнаты.

— Есть, есть, непочатая, в буфете. Сбирай пока на стол, я сейчас управлюсь.

Причесываясь на ходу, Захар проследовал за братом.

Старший Городилов занимал две комнаты, не считая кухни. Жили вдвоем — он да жена. Единственный сын их учился в институте, в Свердловске.

Пока хозяин доставал из буфета посуду, Захар прохаживался по комнате и оглядывал знакомую обстановку — трюмо, фикусы в деревянных кадках, комод, кушетку. Заметив в углу на потолке рыжий подтек, спросил:

— Починил крышу-то?

— А как же! Заставил. У меня не отнекаешься. Ездил в город, к начальнику дистанции зданий и сооружений. Живо кровельщика прислал.

— Белить покуда не собираешься?

— Весной заставлю.

— Неужли и маляра будешь требовать?

— Обязательно. Не по моей вине крыша протекла.

— Побелку-то и сам бы мог сделать. Твоя квартира-то.

— Моя, да не совсем — казенная. Это ты собственник-домовладелец. Прибивай