Почти 15 лет - Микита Франко

это. Он презирал себя, когда, отвечая на Микины звонки, надеялся, что сын будет не один, что вместе с ним на экране появится Слава (с тех пор, как Ваня очнулся и начал восстанавливаться, их звонки тет-а-тет почти прекратились). Мики всегда был один. Лев всегда испытывал гадкое разочарование – в первую очередь, в самом себе. Ну почему, почему он такой зацикленный на нём?! Он бы тоже хотел так уметь, чтобы дети всегда на первом месте, он даже научился говорить им об этом, говорить: «Я люблю тебя больше всех на свете», а на самом деле: «…после Славы». Больше всех на свете, но после Славы.

В тот день Антонина Андреевна говорила о себе. Лев нетерпеливо дергал ногой под столом.

Она говорила о войне. Говорила, что родилась в разгар войны: когда мама ходила беременной, отец сидел в фашистком плену, а когда война закончилась, отца снова забрали в лагерь, только уже в «свой» – как врага народа. Говорила, говорила и говорила… Как впервые увидела папу в шесть лет, как он не любил рассказывать о войне, как единственное воспоминание, которым он поделился – трупы, пластами сложенные друг на дружке.

Лев перебил её. Возможно, некрасиво, жестоко, неуместно, но вполне искренне:

- Вы этого хотели для Славы?

Это не было попыткой увильнуть от темы. Вопрос возник по-настоящему.

- В смысле? – удивилась она.

- Когда вы ему сказали, что лучше бы была война, и он там умер, вы имели в виду именно это? Трупы, сложенные пластами?

Он оскорбился за Славу, когда услышал об этом впервые. И был оскорблен до сих пор.

Антонина Андреевна подняла на него влажные глаза. Льву сделалось не по себе. Он думал, она сейчас расплачется, но она негромко проговорила:

- Это жестокие слова.

- Какие? – уточнил он, стараясь держаться отстраненно. – Ваши?

- И твои.

Он повел плечом. Мол, может быть. Он о них не пожалел, даже если бы пришлось смотреть, как она плачет.

- Вы его предали, - прошептал он.

- Ты тоже…

Лев вскинул глаза:

- Я?! Нет…

- Но ты же здесь. А он там.

Он запротестовал:

- И что? Вы даже не знаете, как всё было, что он сказал мне…

Она спокойно перебила его:

- Но я знаю, что, когда Ваня лежал в коме, ты был здесь, а он – там. Ты сам это рассказал.

- Вы не понимаете, он сказал, что не любит меня, что я не нужен там, так какой смысл был…

- Какой смысл был оставаться со своим ребёнком? – усмехнулась она.

- Я был там не нужен…

- Кому?

- Ему, - ответил он, имея в виду Славу.

Она сразу поняла, что он о Славе.

- А ребёнку?

- Не знаю. Ребёнок был в коме. Не разговаривал.

- А Мики?

- Что Мики?

- Он разговаривал?

- К чему вы это спрашиваете?

- Да так…

Они замолчали. Лев попробовал остывший час на вкус – тот стал противно-холодным, прямо как всё вокруг. Весь их разговор. И эта кухня с выцветшими лилиями на стенах.

- Я вижу, что ты алкоголик, - неожиданно выдала она.

В нём тут же проснулась новая готовность спорить:

- Я не…

- Я вижу.

Лев поразился, как она умеет оборвать его этим спокойным старушечьим голоском, и стушевался.

- Не надо спрашивать меня, что я имела в виду, когда говорила глупости. В чём ты хочешь меня уличить? В маразме? Мне семьдесят шесть лет, я имею право быть в маразме! - воскликнула она. – Лучше спроси себя, что имел в виду ты, когда решил прийти в их семью. И имел ли ты в виду то, что получилось в итоге?

- А что такого получилось? – кривя губы в полуулыбке, спросил Лев.

Она пожала плечами:

- Тебе видней.

Он хотел сказать ей: «Ну, вообще-то, Антонина Андреевна, вы ничего не понимаете, и судить не можете».

И ещё: «Ну, вообще-то, он меня заставил прийти в семью»

И: «Ну, вообще-то, всё нормально получилось, что вам не нравится?»

Но вместо этого спросил:

- Можно ещё чаю?

Почти 15 лет. Слава [40]

Дольше всего спорили, кто будет Красным, самым главным из Могучих Рейнджеров. Красным хотели быть все, но Максим говорил, что должен быть он, потому что он был самым главным ещё в садике. У Максима, Лёни, Андрея и Владика дружили мамы: они, договорившись, отдали мальчиков в один детский сад, а потом в одну школу, и даже подсуетились, чтобы все попали в один класс, а не разбились на параллели. Слава в этой команде был новеньким, а потому вообще не претендовал на роль Красного. Да и «Могучих Рейнджеров» он не любил, ему не нравилось про сражения, супергероев и монстров, и ребята смотрели в какой-то ужасной озвучке, где голоса на английском звучали в унисон с низким мужским голом на русском. По телеку «Рейнджеров» не показывали, но папа Лёни был «пиратом» (Славик только повзрослев понял, что папа Лёни не был морским разбойником) и у него имелась кассета с двумя сезонами телесериала.

На перемене, пока ребята спорили, кому какой цвет достанется, Славик сидел рядышком, на подоконнике, и с любопытством прислушивался к аргументам.

- Я должен быть Красным, у меня галстук Красный!

- И что? Я тоже мог бы прийти с красным галстуком!

- А у меня волосы как у актёра, который играет Красного!

- Неправда! Ты вообще не похож!

Посреди этого гвалта неожиданно раздался голос Владика:

- Может, Слава будет Красным?

Слава мигнул:

- Я?

- Ну да, - кивнул Владик. – Ты единственный не споришь. Значит, заслуживаешь.

Владик, конечно, был удивительным: мягкий, вежливый, доброжелательный. Всегда очень послушно сидел на уроках, поднимал руку, когда хотел задать вопрос, а потом вставал и спрашивал, будто с книжки читал – так складно, умно и вдумчиво. Славе до сих пор было странно, что тогда, на линейке, Владик тоже там был: обижал Милану, смеялся над её беззащитностью. Хотя он уже плохо помнил детали: может, Владик и не смеялся. Казалось, трое говорили, пока один молчал.

Теперь они уже никого не обижали, всё было наоборот: они становились Рейнджерами, защитниками мира на земле. Ну, или хотя бы в классе.

Лёня и Андрей были готовы запротестовать против идеи Владика, но Макс, глянув на Славу, сказал:

- Ладно. Это справедливо.

И те двое не решились возразить.