Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– Гляди: Ванька двойку получил! – звонким голоском кричал он. Это был одноклассник Вани по имени Гомер.

Ты подошёл и глянул вниз, в освещённую горницу.

Прямо под тобой, спиной к окну, сидела бабка Холодкова, а на руках у неё бился в истерике мальчик. Лицо его было красно, заплакано, он размахивал ручонками и ножонками, бабка еле его удерживала на коленях. А Гомеру было страшно весело! Он не то что злорадствовал. Просто он в толк взять не мог, что из-за двойки можно так убиваться.

У окна столпились ребята, свет горницы освещал носки запорошенных валенок, обледенелые пузыри шаровар; над ушанками вился морозный парок. А Ваня на ту пору уже обессиливал, у него шёл отходняк. Запрокинувшись, он подвывал – нервно, протяжно, а набожная бабка, осеняя его крестным знамением, всё успокаивала.

После этого случая Ваню стали звать за глаза «психом». Длилось это класса до третьего, пока не купили ему эту злополучную кепку.

В ней-то он и вышел играть в футбол.

Ваня и мяч гонял аккуратно. Но эта аккуратность была медлительная, нудная. Ты играл с ним в паре и всё орал: «Ленин, пас! Ленин…ла!» Тогда-то, очевидно, не выдержав, и вышла из своих ворот бабка Туманова, однорукая, простоволосая, вся седая. Тряся культёй, торчащей из старомодной блузки, начала на тебя кричать, что заявит в милицию, напишет куда надо и тебя увезут в кутузку. За оскорбление вождя! Сначала ты ни фига не понял, хлопал глазами: какого вождя? Какая кутузка? А когда дошло, ужасно сдрейфил…

Пацаны сочувствовали. Сказали, что тебя не посадят, а посадят мать и отца. На улице уже имелось подозрение, что бабка Туманова человека сажала. Двое мужчин и женщина шли по территории казанского порохового завода, увидели самолёт, один мужчина сказал: «вот если бомбочку бросит, ничего тут не останется». Вскоре этот мужчина сел на десять лет… Его звали Вася, дядя Вася, – ты помнишь седовласого великана с бугристым лицом, стоит у ворот и, склонив голову, курит. Отец говорил тебе, что дядя Вася до самой смерти так и не узнал, кто на него написал донос – приятель или Туманова.

И вот эта Туманова теперь пугала тебя. Грозила культёй и кричала. Возможно, в глазах старухи уже мелькал протокол, где красной нитью скакало: «Ленин – …ла!» Но ведь ты не оскорбить хотел, ты уважал Ленина, боготворил! Ведь когда Славка, когда вы только научились толком разговаривать, сказал, что Ленин у Надежды Константиновны Крупской тоже снимал трусы, ты не поверил. Не мог Ленин такого позора совершать! Это только ты, негодник, делал это с Розкой, твоей двоюродной сестрой. Она завела тебя в угол, сняла трусики и сказала, чтоб ты осмотрел её как доктор. А потом обо всём наябедничала своей матери. Узнали все, даже твоя строгая тётка, приезжавшая раз в неделю. «Иди-ка сюда, Жуан!» – требовала баском, пряча смешок, протягивала к тебе руки. Ты убегал, прятался. Хотелось умереть от стыда. А ещё Славка сказал, что если твоё вещество попало к Розке, то у неё будет ребёнок. Но ведь ты прикасался только пинцетом! И то через марличку!..

И вот новая беда с Хрущёвым. Опять это «политическое»! Уж и думал ты, хоть и мал был: «незавидна твоя судьба, скитаться тебе по ссылкам и лагерям!» Но больше жалел родителей… А с другой стороны: нет в магазинах муки, нет сахара! С чем чай пить-то? Ты бегаешь в Розкин дом, там живёт твоя бабушка – давани. Она ещё до Хрущёва употребляла сахар экономно по причине жадности своей снохи, – раскалывала кусок клещами и, глотая чай из миски, лишь посасывала сладкие отколыши, и потому в ситцевом мешочке у неё немного скопилось… А недавно у вас курочки водились. Ты очень любил яйца, сторожил, когда курочка снесёт, ведь другой вкуснятины вы и не видели. Так вот пришёл какой-то дядька в отсутствие родителей и велел передать, чтобы отец кур извёл, электрическое освещение из курятника убрал, потом, мол, проверит, и если не будет исполнено, берегитесь. Ни грамма частного хозяйства! Такая была политика у Никиты Сергеича.

– Не боись, – сказал Славка. – Хруща сняли. Сидит в клетке. Теперь будет у нас Брежнев и Косыгин! А этого расстреляют. Его уже везут в Воркуту.

Тут подоспел Колбасник, опустил вёдра на землю.

– Чего это?

Завёл нос в раскрытую книгу с фотографией Хрущёва в клетке.

– Шо-охтёр!.. – Протянул и махнул рукой; вероятно, он был уже в курсе. – …в шахте нашли, уши приклеили – десять лет в России правил!

Вы разошлись. Ты был поражён. Ты был огорчён. И стал шибко жалеть Хрущёва. Каково ему сейчас в железной клетке? Его везут в Воркуту. Колёса постукивают на стыках, вагон качает, а он стоит, держится руками за решётку и смотрит на далёкие холодные огни…

Ты был последыш в семье и младший среди сверстников. Порой задавал вопросы, за которые мальчишки поднимали тебя на смех. Истину ты искал в одиночестве. Первым твоим открытием стало эхо. Это случилось в твои пять лет, когда слетал в космос Гагарин. Ты подходил к обрыву на огороде и, вытянув голову, кричал изо всех сил в апрельское пространство: «Га-га-рин та-та-рин!» И, визжа от восторга, отбегал, падал на колени, охватывал руками голову. И от далёких излучин, из зябких лощин кто-то кричал в ответ:

– Га-га-рин та-та-рин!

Тебе было и страшно, и весело. Восторг пробирал от неожиданного открытия. Ты кричал вновь, и мир послушно тебе отвечал.

Октябрь – ноябрь, 2008

Тайна мастера

Мастер увидел его во время антракта, когда тронутый пением Пелагеи, сошёл в зеркальный вестибюль. Узнал сразу, не обратив внимания ни на цвет волос, ни на добротный костюм, – узнал по выражению глаз, страждущих, потерянных, кровянистых. Такие скорбные образы он прежде видел в церкви, в полутьме, в красной тени от огня лампад, метящих лица, когда человек открыт Богу, становится боязлив, и в нём можно узнать кающегося грешника или убийцу.

Хотя этого не должно было быть, ведь прошло всего восемь лет…

Белёсо-рыжий, с залысиной, будто опалили паяльной лампой, сожгли брови и ресницы, и тем напугали на всю жизнь, он чуть не заикался, тянул слова, был исполнителен и суетлив. Юродиво вытаращившись, вникал в поручение, кивал, будто глотал шар, и вылетал за дверь выполнять.

Косолапо плясал вниз-вниз по винтовой железной лестнице, позванивая стальными набойками кирзачей, и казалось, у него кружится голова. Тело у этого человека было белое, ядрёное, зад