Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– Кудесник! Орхирей с гормонью! – пыхтя, обрамляет помощника Колька.

Вы переглядываетесь, и до вас доходит: да, если вытянуть этого червя, то в днище образуется дырка.

Колька над вами царствует только днём, вечером приходят из школки другие командиры. Выловив его в кустах с немецкой шифровкой за пазухой, требуют пароль, пытают. Сгибают пополам и, охватив шею, бьют задом о штакетник, из которого торчат иглы крыжовника – и Колька орёт. Однако злобство с приближением рассвета тикает по оврагам прочь. Крадётся с востока новый луч, лазоревым поводком выводит щекастого Кольку к воротам, коронует вихрастую голову.

Его вновь обступают младшие, щурятся подобострастно. Ломают пальцы за спиной:

– Коль, а чё седни мастерить будем?

– Корову зорежем, будем в жопе сердце искать, гы-ы!.. – сочно окая, сыплет Колька изо рта крошками французской булки.

Одноглазый дядя Женя, по кличке Камбала, Кольке отчим, его зовут ещё Самара. Хватит лишнего у Зелёного магазина и от самых черёмух, что растут в начале улицы, оповестит округу песней. Весёлую песню он умеет взвизгнуть с несносной тоской: «Ах, Самара – городок!..»

Когда они всей семьёй дерутся в сенях, громыхают тазы и ванны, слышатся ругань и подростковый басок: «Запомни, нас двое, а ты один!» Когда победители уходят в избу, поверженный дядя Женя-фронтовик лежит на земляном полу, заваленный хламом: щека, рассеченная до красноты шнурком наглазника, морщится, грудь издаёт тонкий, как у ребёнка, рыдательный всхлип…

Каждое воскресенье в школе проходят блицтурниры по хоккею. Коньки ты надеваешь дома, затягиваешь так, что нога становится как загипсованная. По морозу катаешься целый день. Дома скидываешь коньки, а ступни – белы! Мама в прихожей трёт бельё о ребристую доску. В прихожей много пару, пахнет хозяйственным мылом. На пороге, в туманах, сидит дядя Женя, клянчит рубль на водку.

Он приносит с улицы целый таз снега и, кряхтя, обдавая сногсшибательным перегаром, трёт твои белые, как сало, ступни. Руки у него самого, как мороженая рыба, указательный палец не разгибается, торчит плавником. Вообще дядя Женя – добрый дядя. Вот его бьют на улице молодые мужики – скопом, от нечего делать, кое-кто даже с улыбкой, – и тебе его жалко. Он сидит на крыльце и от обиды плачет единственным глазом. Вечером жалуется твоему отцу. Отец у тебя фронтовик с медалями, и ты думаешь, что сейчас он воскликнет: «Эх, меня там не было, я бы им врезал!» Но лицо отца печально, он говорит дяде Жене: «Если б я там был, и тебе бы и мне бы попало». Ты ещё мал и не понимаешь, что фронтовиков по округе много, и молодёжь их не ценит.

Вскоре Колькина семья переедет далеко-далеко – в Ленинский район. Старый их дом сломают, разберут в саду трухлявые брёвна.

Лет через пятнадцать судьба забросит тебя на Короленко, в винный магазин, прозванный «Сапогом» – из-за деревянного ботфорта, подвешенного над дверью.

Мартовский вечер, оттепель, у кого-то разбилась о тротуар полная бутылка, в воздухе пьяняще и вкусно пахнет вином. Ты стоишь в очереди. В тишине кто-то взвизгивает. Неожиданно и пронзительно: «Ах, Са-ма-ра га-ра-док!» Тянет рыдающими фибрами…

Расталкивая в темноте людей, бросаешься искать человека.

В одиночестве, между горящих окон магазина он стоит в куцем полушубке, с чёрной заплаткой на глазу.

– Дядя Женя?.. К… К… (у тебя чуть не вырвется: Камбала!) Колькин отец?! Я – Марат, дядя Федин сын. Помните?

И надо видеть выражение лица этого человека! Как наливается кровью узнающий страждущий глаз!

А «московка» маячит, дрожит в небе, как головастик в бочке. Сентябрьское солнце нежит, прогретая крыша дарит тепло. Хорошо сидеть у печной трубы, у прощеленной дождями кладки. Ты счастлив. Ты уже знаешь, зачем пришёл в этот мир. Ты будешь писателем. Настоящим. Хоть и дразнит тебя Колька за косноязычие и тюбетейку «крымским недорезком». Но ты пришёл. Пусть неуклюжий, с разинутым ртом и вопрошающими глазами. Это потом явятся слова, зашелестят листья метафор. Если глянуть на срез того древа, среди светлых и тёмных колец, определится сердцевинка, хрупкая, ломкая, как кощеева игла. Оттуда и произрастает твоя нынешняя суть, ведёт за руку тот мальчик. Не умеющий пока думать словами, но фиксирующий мир до слов: вон летит Колька с полными вёдрами, подсаживаясь на голые пятки. Пройдут годы, и ты о нём вспомнишь, – вот сейчас… И о тёте Фене, что вышла из ворот, высыпала из таза в колею ворох сухих листьев. Ты сбил её в прошлом году на своём красном «Школьнике». Колька учил тебя ездить, толкал в седло, на бегу выдыхал несвязное от ожирения: «Гы!.. Гы!.. Гы!..» – и, устав бежать, бросил. Ты летел, вопя и виляя рулём. Навстречу шла тётя Феня с вёдрами на коромысле. Ты въехал ей между ног. От толчка она села на земляной вал, ограждающий её избушку от паводковых вод…

Вот идёт по улице и хлопает в ладоши Юра-дурачок, верзила, очень опрятно одетый (за ним ухаживает его маленькая старенькая мать). Юра хлопает в ладоши и с улыбкой вслушивается в звуки. Стучится в первые попавшиеся ворота, и кто б ни стоял перед ним – бабка, ребёнок или хозяйка, станет перечислять, загибая пальцы, что нового привезли в магазин: селёдку, пряники, свежее масло, а ещё керосин – сегодня вторник. И звучно вобрав воздух, улыбаясь и пятясь, закроет ворота, чтобы отправиться к следующему двору.

А вон вышел из проулка настоящий милиционер. Одетый по полной форме, в фуражке и с полосатым жезлом в руке. Только он небрит и форма у него мятая, с грязными разводами на кителе. Это Боря, тоже дурачок. Он не выговаривает букву «р». Ещё он избегает мальчишек, потому что хочет выглядеть важным, а те дразнят его: «Ананист!». Как бездомные собаки не боятся пожилых тёток, подходят и доверительно виляют хвостом, так и Боря тянется к старушкам и докладывает о каком-нибудь новом своём злосчастии. Вот выходит к нему бабка, подаёт пирожок и крестит.

Боря отворачивается, смотрит на ворон и сообщает с важностью:

– У меня сегодня подагда.

– А это что за болезнь такая, Боря?.. – с участием спрашивает старушка.

– Утдом измедял темпедадуду. Гляжу на гдадусник, а там содок два гдадуса! – Боря закатывает глаза.

– Батюшки!..

– Вызвал скодую помощь. Они хотели уколы делать. Но я не дудак, не дал: ещё занесут инфекцию! (Боря при этом очень брезгливо морщится.) Дали пять таблеток ацелицилиновой кислоты.

– Как? Ацили… аци… это что ещё за кислота?

Даром, что ли, Боря учил это слово?!. Как и другие слова: «подагра, внематочная беременность, абсцесс…» Не-ет, важный Боря