Зултурган — трава степная - Алексей Балдуевич Бадмаев

меня, друзья мои, — заговорил Вадим. — Убрать одного Бергяса — дело несложное. Здесь важно другое: вы втроем ненавидите старосту, ваши мнения сходятся на том, что бергясы — насильники, волки… Сегодня вас трое, кто недоволен судьбой и готов бороться. Завтра с вами будут тридцать… Если объединятся тридцать человек, они могут изгнать из хотонов и Бергяса и нового зайсана. Но ведь останется нойон целого уезда. За спиной нойона Тундутова царская власть, жандармы, армия… Русские батраки и рабочие действуют иначе. Они решили накапливать силы, чтобы в открытом бою одолеть своих нойонов. У рабочих есть свои вожаки. Восемь лет назад в больших городах рабочие с оружием в руках дали бой своим князьям и нойонам. Только на первый раз сил не хватило, чтобы одолеть защитников царя. Сейчас работные люди выступают без оружия, но сообща требуют у хозяев уступок: восемь часов работы, прибавки к заработку. Многие хозяева уже идут на уступки, потому что люди перестают гнуть на них спину день, неделю, месяц — хозяин терпит убытки, вынужден платить работникам, иначе они совсем от него разбегутся… И хозяева везде одинаковы, жадны, злы, и беднота скудно живет повсюду. Нужно всем беднякам — русским, калмыкам, украинцам в этом деле не наособицу действовать, а сообща, и тогда тружеников никто не посмеет обидеть.

Гаха ловил каждое слово. Но многое для него было еще неясным.

— Когда это русские и калмыцкие бедняки объединятся? Мы их и в глаза не видим — русских. Разве что на ярмарке. Калмыки между собой-то не могут найти общий язык: разбрелись по хотонам, а там держатся родами. Вечные ссоры за пастбища, за воду.

Вадим, посочувствовав табунщику, пытался обнадежить Гаху.

— Когда русские батраки и фабричные люди прогонят своих хозяев, может, легче станет калмыкам, татарам, казахам… Только и вы не сидите же сложа руки… Нужно готовиться самим и по примеру русских гнать в шею бергясов и дяявидов…

Араши, передавая смысл непростых слов Вадима, горестно размышлял:

«Не только этим безграмотным степнякам, мне самому не верится в такое чудо. Кто бы это мог сказать, когда там, в России, совершится революция? Сколько ждать того часа? Как готовиться? И у Бергяса, и тем более у нойона есть свои преданные псы. Поговори вот так на кругу — тут же донесут».

Пока они беседовали, время между тем ушло за полночь. Дети уснули. Араши посмотрел на них. На подушке, обнявшись, чтобы не свалиться во сне, уснули Церен и Шорва, где-то в ногах у мальчишек, свернувшись калачиком, притихла под овчиной Нюдля.

— Смотрите, друзья! Пока мы разговаривали, дети уснули, — кивнул на кровать Араши. — Жалко глядеть на них, беззащитных! А ведь они надеются на нас, верят… Может, мы поговорим о них, пока спят. Самым близким по крови для них ты, Нарма. Есть ли у тебя жена или мать, может, тетка из близких, кто мог бы приглядеть за сиротами, кормить их, бельишко постирать.

— Какое кому дело до меня и моей жены! Это мои родичи, мне о них и заботиться! — грубо ответил учителю Нарма.

— Если я что-то не так сказал, прости, друг! — положил ему руку на плечо Араши. — Я не в обиду затеял разговор: ведь я — учитель и судьба детей не безразлична мне. Даже когда у них есть отец и мать.

Нарма виновато опустил голову. Через минуту он сказал:

— Не сердитесь, багша-учитель. Я погорячился. Конечно, я не оставлю ребят одних, только сейчас, если хорошенько все взвесить, не до них мне… Такая уж полоса в жизни. Недавно умерла Байчха, первая жена зайсана. После смерти старухи половину скота Хемби передали хурулу, оставшееся расхватали его родственники. Двадцать лет молодой жизни отдал я, пробатрачив на зайсана, а получил две хилые коровенки с телятами и этого коня, на котором приехал. Ни кола, ни двора! И от дождя негде укрыться. Когда жив был зайсан, не раз они с Байчхой мне толковали: старайся, Нарма, у нас нет человека роднее тебя. Тебе же все и достанется… Но слова ветер унес, бумаг зайсан не подготовил даже своим женам, надеялся жить до ста лет… Нарма ему был нужен, чтобы ломить хребет да надрываться на работе. Была одна радость — Сяяхля — и с той разлучили.

— Теперь ты хоть понял, что добрых господ не существует? — заметил Араши.

Вадим перебил учителя вопросом к Нарме:

— А как же вы думаете жить дальше?

Батрак с досадой, морщась, как от зубной боли, махнул крепко сжатым кулаком.

— Не знаю!.. Тошно мне! Уехал бы куда глаза глядят. Да вот они остались теперь сиротами!

— Поселяйся здесь, никто тебя не прогонит! — искренне предложил ему Гаха.

Нарма покрутил головой:

— Не уживусь с Бергясом.

Араши не нравилась странная несговорчивость Нармы:

— Тогда ребят не трогай, если у самого крыши нет!

— Напрошусь табунщиком к зайсану Онкорову в Бага-Цохур, — упорствовал Нарма. — Зайсан тот наезжал нередко в наш хотон, все хвалил меня за умение, приставал к Хембе, просил отпустить меня в Бага-Цохур.

— Ну и чудак же ты, Нарма!.. — расхохотался Араши. — Вырвался из когтей налтанхинского беркута, теперь сам лезешь в лапы бага-цохурского шакала!

— Смейтесь, потешайтесь над бедняком, — без обиды, как обреченный, отозвался Нарма. — Вы, багша-учитель, своего в жизни добились: книжную мудрость постигли, заимели свой дом, есть работа, достаток. Теперь остается смеяться над дураками…

— Прости меня, Нарма, — поспешил извиниться Араши. — Это горький смех. Ты, Нарма, живешь пока лишь своими заботами… и не можешь в них разобраться. А мне предстоит разобраться в этой жизни за всех вас, и я не буду счастлив, пока не изменится жизнь таких бедолаг, как ты.

Лишь под утро они пришли к единому мнению о будущем сирот. Пока Нарма найдет работу, Церена нужно отправить на хутор Жидковых, где нашел пристанище Вадим Семиколенов. А Нюдлю Араши отвезет в Астрахань, определит в пансион.

…До Грушовки Вадиму и Араши было по пути. Они наискосок пересекли бездорожное пространство между оставшимся позади озером и еле заметным вдали курганом. Когда кони заметно притомились и, позвякивая уздечками, пошли рядом, Вадим сказал, кивнув на белесую проплешину:

— Солнце еще за курганом, а травы никнут, словно не радуются ему… Нехорошо на душе у меня, Араши, после этой поездки. Будто сердце свое оставил в хотоне.

— За ребят переживаешь!.. — с непонятной для Вадима улыбкой отозвался спутник. Он привстал на стременах, расправил плечи, глубоко вдохнул терпкий, настоянный на полыни воздух. — А я предвижу добрую погоду!.. И тех трав, что никнут с утра, мне почему-то не жаль. Одна стеблинка падет, другая выстоит. Так было от веку… А ты приглядись, Вадим,