Голые среди волков - Бруно Апиц

Не ведая, что впереди нас ждет,

Жизнь все равно мы сердцем чтим горячим.

Настанет день – свобода к нам придет…

Как всегда, песня лагеря и в это утро витала над непокрытыми головами, и заключенные, уходя на работу, несли ее, как тайное знамя.

Не успела пройти последняя рабочая команда, как Клуттиг удалился с Райнеботом в его кабинет. Они никого не впускали. Клуттиг, кряхтя, опустился на стул, размышляя о своей ночной неудаче.

– Сволочи, наверно, засекли, когда я вошел в зону, – угрюмо произнес он. – Я же не могу стать невидимкой!

Райнебот положил на стол вахтенный журнал.

– А может, они обкрутили твоего Гая, и шестьдесят первый блок тут ни при чем.

Клуттиг подался вперед и прохрипел:

– А кто втравил меня в дело с гестапо?

– Я же говорил тебе, – защищался Райнебот, – что наши бандиты станут перебрасывать щенка, словно мячик, а ты будешь гоняться за ним по кругу, как слепая овчарка! – Он закурил сигарету. – Перестреляй их по списку, как велел Швааль, по крайней мере, у тебя будет что-то существенное.

– Этим распоряжением наш слюнтяй околпачил меня, – проворчал Клуттиг. – Я только помогу ему без шума убрать мусор.

– Что нe так уж глупо с его стороны, – заметил Райнебот и подошел к карте.

Взглянув на линию фронта, он вытащил булавку с цветной головкой, торчавшую у населенного пункта Трейза, и воткнул ее в точку, обозначавшую Герсфельд. По привычке сунул за борт кителя большой палец и задумчиво побарабанил четырьмя остальными. Потом повернулся и посмотрел на Клуттига, который внимательно следил за перестановкой булавок. Неторопливо подойдя к столу, Райнебот уселся на стул, раздвинул ноги и уперся руками в столешницу.

– Вообще мне кажется, наш дипломат не так уже не прав…

Клуттиг так резко дернул головой, что у него заныла шея. Он встал и подошел к Райнеботу.

– Что ты хочешь этим сказать?.. – Они сверлили друг друга взглядами. – Ага, – усмехнулся Клуттиг, – дипломат номер два!..

Райнебот усмехнулся.

– А кто еще недавно бил себя по груди: «Пока я ношу этот мундир…» – передразнил его Клуттиг.

– М-да, долго ли его еще носить? – возразил Райнебот.

Клуттиг выпятил подбородок. Стекла его очков угрожающе сверкнули.

– Итак, храбрый боец тоже покидает меня в трудный час… –    Он ударил кулаком по столу. – Пока жив, я останусь тем, кем был!

Райнебот смял окурок в пепельнице и поднялся, элегантный и стройный.

– Я тоже, господин гауптштурмфюрер, только… –    он многозначительно приподнял брови, – только при изменившихся условиях. – Он похлопал рукой по карте, – Герсфельд – Эрфурт – Веймар… –    и с циничной улыбкой посмотрел на Клуттига. – Сегодня у нас второе апреля. Сколько дней еще в нашем распоряжении? Столько? – Райнебот, как фокусник, растопырил десять пальцев. – А может быть, столько? – Он сжал правую руку в кулак. – Или столько? – Он начал загибать палец за пальцем на левой руке. – Что ж, остается изучать английский язык да глядеть в оба! – повторил он когда-то им же сказанную фразу.

– Ах ты, скользкий угорь! – прошипел Клуттиг.

Райнебот рассмеялся. Он не обиделся. Чувствуя себя покинутым, Клуттиг буркнул:

– Значит, остаемся только мы с Камлотом…

– Камлот? – Райнебот скептически наклонил голову. – На него не полагайся. Он думает только о том, как бы ловчее смыться.

– Тогда остаюсь я! – выкрикнул Клуттиг, сознавая свое бессилие.

– Как это? – переспросил Райнебот, делая вид, что не понял. – Ты хочешь остаться здесь?

Клуттиг заскрипел зубами.

– Уже несколько недель я гоняюсь за этой бандой. Так неужели теперь, напав на след, я трусливо сбегу?

Он выхватил из кармана список и подошел к микрофону.

Райнебот опешил.

– Что ты затеял?

Клуттиг размахивал листком.

– Я вызову их, отправлю в каменоломню и велю расстрелять.

– На глазах у всех? Да ведь в каменоломне работают триста заключенных!

– Наплевать! – заорал Клуттиг.

Райнебот отобрал у него список.

– Приказ надлежит выполнить осторожно и умно, господин помощник начальника!

– Вот как, – гаркнул Клуттиг, – значит, тайком, тихо и мирно…

– Вовсе нет, – с сознанием превосходства промолвил Райнебот. – Все надлежит сделать строго официально. Список направляется в канцелярию совершенно официально. Понятно, господин помощник начальника лагеря? Все упомянутые заключенные завтра утром должны явиться к щиту номер два, – Райнебот прищурил один глаз, – их отпускают, you understand, mister?[10] Пароль – «родина»! Автомашины – конвой – лес – залп – все!

Райнебот вложил список в вахтенный журнал.

– Со всей осторожностью и умом – так хотел наш дипломат.

Клуттиг, признав и на сей раз, что молодой комендант хитрее его, не удержался от ядовитого замечания:

– Ловко же ты приспособился к дипломату!

– Ничего подобного! Просто я со вчерашнего вечера стал немного умнее, – как всегда, вывернулся Райнебот.

Затрещал телефон.

Требовали Клуттига. Райнебот передал ему трубку.

Звонил Гай. Райнебот стоял возле Клуттига и слышал все, что говорил гестаповец. Тот заявил, что больше не хочет заниматься розыском ублюдка. Один из мерзавцев ночью ускользнул у него из рук: взял и подох. Остальной сброд он больше не желает держать у себя.

Клуттиг заикался и не мог ничего выговорить.

Райнебот взял у него трубку и назвал себя.

– Само собой разумеется, любезный Гай, мы заберем весь сброд. Я пришлю грузовик. Блаженно усопшего мы, естественно, тоже прихватим. Здесь и закоптим его. – Он положил трубку. – Ну вот, все наши возвращаются домой! Остаются еще Гефель и поляк, как его там? Или ты о них забыл?

– Какой толк от них? – проворчал Клуттиг.

Райнебот открыл дверь и крикнул в коридор:

– Гауптшарфюрера Мандрака к коменданту!

Его приказание было передано дальше часовым у ворот.

Когда Мандрил вошел, Райнебот протянул ему пачку сигарет.

– Как вы считаете, вам еще удастся выжать что-нибудь из Гефеля и поляка?

Мандрил взял одну сигарету и засунул ее за ухо. На лице его не отразилось ни малейшего интереса к вопросу.

– Могу только прикончить их, – равнодушно ответил он.

– Согласен. Нам они больше не нужны. Делайте с ними, что хотите. Желаю повеселиться.

На бескровных губах Мандрила мелькнула презрительная улыбка.

Цидковский все еще не мог прийти в себя. Он клялся Кремеру, который зашел в шестьдесят первый блок, что ребенок лежал подле него: он ясно чувствовал малыша за своей спиной. И демонстрируя Кремеру свершившееся чудо, откинул одеяло с топчана.

– Клуттиг сдернул одеяло, а ребенок нет!

От волнения у него дрожали губы, глаза умоляюще спрашивали: «Где малыш?»

– Да если б я знал! – воскликнул, недоумевая, Кремер. – Может, он куда уполз? Вы везде смотрели?

– Везде!

Кремер задумчиво выпятил губу.

– Сюда кто-нибудь заходил? Может, здесь околачивался какой-нибудь больной из вашего барака?