Юдоль - Михаил Юрьевич Елизаров

– Сжалься, малыш-космонавт… – костлявая фигура по-своему величественна. – Я так жажду уйти отсюда… Но мне нужно твоё прощение…

В бесполом голосе нет души, он звучит бесстрастно. Но Костя нутром понимает, что это не просьба, а великая мольба.

– Прости меня… – три шлепка холодца как выразительное многоточие.

Божье Ничто тревожно нашёптывает:

– Костя, скоро рассвет, а нам нужен сундук! Поторопись!..

– Я вас прощаю! – поспешно заявляет мальчишка.

– О, благодарю!.. Сундук к твоим услугам, малыш-космонавт!

И пытается подняться. Обнажённая спина, ягодицы за годы приросли к лакированному дереву трона. Склизкая дырчатая кожа существа растягивается… Вдруг с треском рвётся, обнажив узловатый позвоночник, тощие багровые мышцы! По залу стелется жуткий вопль. Но адская боль – последняя плата за долгожданную свободу!

Куда он отправится, в какие пространства и времена? Может, найдётся потусторонний уголок. Интересно, чем станет промышлять обманщик? Вампиризмом или попрошайничеством? Навсегда про́клятое существо, как и я…

Рыцарь Апокалипсиса протягивает Косте ладонь, на которой в саване носового платка покоится Ангельчик-с-Пальчик.

– Мне? – уточняет мальчишка и тянется к трупику…

– Костя! – вопит Божье Ничто. – Неужели наглядный пример бедного юноши ничему не научил тебя?! Это не твой палец! Хочешь сделаться хранителем сундука?! Превратиться в нелюдь?!

Костя отдёргивает руку, словно от змеи. Снаружи воет Ад; похабно пляшет анимационный Содом на стенах; пернатые существа, что расселись на потолке как мухи, с вороньим хохотом разлетаются по залу.

Рыцарь Апокалипсиса опускается на колено перед сундуком. Церемонно снимает с платка синюшный палец.

– Его нужно в дырку засунуть, – подсказывает Костя. – Которая вместо замочной скважины!

Трупик Ангельчика-с-Пальчик исчезает в отверстии.

– И как был у нас образ перстный, – Рыцарь Апокалипсиса перефразирует апостола Павла, – станет образ небесный!..

Рыцарь же Большой Буквы произносит поэтическую эпитафию в манере подстрочника из «Литпамятников»:

  Чёрные длани мрак распростёр!

  Жарче пылай, погребальный костёр!

  Ветры Севера, вихри Юга!

  Взметайте огонь священного круга!..

  Н-н-н-н!..

Под механический отсекающий звук за окнами размашисто проходит гигантский силуэт с бараньими рогами и произносит:

– Аз есмь Сатана!..

Крышка сундука мягко распахивается, клубится магическая синева, заполоняя собой зал…

А барак давно снесли, милая. Его и вправду нет. Троица стоит на туманном пустыре посреди крапивы и лопухов. О том, что тут когда-то было жилище, намекает битое стекло, доски, оскаленные ржавыми гвоздями, и покосившийся фрагмент стены, похожий на обелиск; на щербатой штукатурке красная надпись «ЮДОЛЬ».

Только вот магический портал остался без присмотра.

– Разве так не лучше? – Костя пожимает плечами. – Никто больше не откроет дурацкий сундук!

– Барак-призрак обречён появляться в ночи, малыш. И магические артефакты не исчезают из мира людей…

Одна надежда, что Ангельчик-с-Пальчик уже в чертогах Отца, а не в Теле Погибели.

Светает, змеится отрезвляющий мерзкий холодок; точно проснулся на парковой скамеечке, а вокруг безнадёжная похмельная опустошённость, и назойливый шепоток щекочет: «сует-ли-вый су-и-цид, сует-ли-вый су-и-цид» – да замолчи, прокля́тый!..

Где-то монотонно кычет птица:

– Мить-муть! Мить-муть!..

Рома с Большой Буквы кутается в ветхое пальтецо без пуговиц, снова делаясь похожим на гигантского ночного мотылька. Лёша Апокалипсис тоже обрёл исходный вид, прижимает к куртке толстую тетрадь в чёрном клеёнчатом переплёте. Уж не тот ли заветный гримуар по сопромату, о котором брехал Сапогову ведьмак Прохоров? Конспект студента первого курса Политеха с пророчествами о Сатане и костяном мальчике?..

Юрод перелистывает страницы. Подносит к бражному носу обложку, задумчиво принюхиваясь. Пахнет библиотечной вечностью, бумажным червём, иссохшим клеем.

– И оказалась в деснице моей тетрадь фабрики «Восход» о девяноста шести листах, – докладывает собранию Лёша Апокалипсис. – И всё, что было записано в той тетради, то в ней уместилось. А чего там не написали, то не представляло ценности. И нельзя было понять ничего из этой тетради, не прочитав её! Но открыли мы её и ничего в ней не увидели!..

Костя, как матёрый троечник, заглядывает Лёше Апокалипсису через локоть, точно хочет списать контрольную. Пустые желтоватые страницы сухие и ломкие, как опавшая листва.

– В тетради ничего не написано, Божье Ничто! – разочарованно восклицает мальчишка.

– Не бес, а чисто Самуил Маршак! – Рома с Большой Буквы ведёт пальцем по клетчатой странице, как слепец, ведающий шрифт Брайля.

Непонятно всё в тетради,

Из тетради смысл украден!

Чтобы текст её прочесть,

Нам тетрадку надо съесть!

Н-н-н-н!..

– Не буду! – капризничает Костя, хотя никто и не собирается взваливать на мальчишку такую миссию. – Бумага – это невкусно!

С этим не поспоришь, хотя бурда бабы Светы немногим лучше.

Кому же придётся пожертвовать своим желудком? Божье Ничто и крошечной шпаргалки не осилит. Роме с Большой Буквы бес из вредности горло закупорил. Юрод хочет что-то сказать, но губы будто слиплись, и наружу вместе с пузырями слюны вырывается только инфернальное шипение:

– Коохчи!.. Ахорн!.. Нхтара!..

– Тетрадь Будущего Века, ненаписанная внутри и запечатанная непечатным! – Лёша Апокалипсис с хрустом вырывает первую страничку, сминает. Бумажный ком похож на оригами бесконечности. Юрод суёт его в рот, жуёт и комментирует: – Снял я первую непечатную печать, и вышел из меня глист-дантист и сказал громовым голосом: «Жуй и глотай!»…

Из кармана сварщицкой куртки торчит бутылочное горлышко, заткнутое пластиковой пробкой. Лёша Апокалипсис извлекает 0,7 креплёного, откупоривает. Стелется запах дешёвой плодово-ягодной сивухи. После глотка дело продвигается глаже. В минуту сжёваны с полдюжины листов.

Божье Ничто щурится на Костю подсохшими кругляшами.

– А какая она, тетрадь?

– Общая… – мрачно отвечает мальчишка. – Чёрного цвета…

– В клетку или в линейку?!

Ах, не всё ли равно, Божье Ничто?

– Освежи-ка мне глаза, дружок… – просит Божье Ничто. – Закисли, в смысле, засукровились…

Костя со вздохом лезет в карман:

– Ладно, процарапаю…

Пока ты кряхтишь и морщишься, малыш, вернёмся к недавнему лестничному разговору. Тогда вскользь прозвучало, что феноменоскоп, преобразовывая Вещи Мира, попутно генерирует линейное время. Это не вполне корректно. Скорее, время создаёт предпосылки для возникновения феноменоскопа, но, оказавшись в плену его оптики и механики, из Вечного упрощается до самого простенького.

– В ньютоновском опыте луч, направленный в призму, распадается на радужный спектр, – обновлённый глазок Божьего Ничто наливается кровью. – А теперь представь всё наоборот – радугу, которая выходит из призмы одиноким куцым лучиком.

– И что это значит?

– Под линейностью традиционно понимается временной поток из прошлого в будущее или, наоборот, из будущего в прошлое. Я уже объяснял тебе, что время как бы движется в двух направлениях.

– Будто швейная игла… – вспоминает Костя.

– Скорее, двухколейная железная дорога. Сама никуда не движется, но по её рельсам навстречу друг другу мчатся поезда. Хотя никуда они не мчатся, а стоят на месте.

– Это почему?.. – мальчишка копошится в ранке гвоздём. – Паровозы сломались?