TRANSHUMANISM INC. - Виктор Олегович Пелевин

— Дальше имплант активирует твои мозговые железы, и восприятие подсвечивается требуемыми нейротрансмиттерами и гормонами. Знаешь, как фасады домов ночью. Некоторые освещают, а некоторые нет. Освещают тем, кто платит.

— Да, — сказала Маня, — про социальную подсветку нам говорили, помню. Только не углублялись в подробности.

— Вся информация в открытом доступе. Достаточно поискать.

— Никто не ищет.

В этот раз папа смеялся долго.

— Наверно, — сказал он, — кукуха не подсвечивает. Мало того, по закону ты можешь спрашивать своего голосового помощника — ну эту вашу Афифу или Антишу…

— Афифу, конечно, — ответила Маня. — Что я, сердоболка, что ли.

— Неважно. Можешь спрашивать, кто спонсор подсветки. При любой подозрительной эмоции.

— Никто так не делает, — наморщилась Маня. — Только Свидетели Прекрасного, чтобы не оскоромиться. У них религия такая. У нас пара учится в лицее — дичайшие конспирологи…

— Кстати, — сказал папа, — насчет конспирологии. У вас гуляют теории, будто некоторые темы как бы специально закрывают… Вызывают к ним отвращение, убирая из разрешенной для обсуждения зоны. Если услышишь, хорошо будет сказать так: когда одни дома подсвечивают, а другие нет, те фасады, где нет подсветки, естественным образом кажутся темными. Без всякого заговора. Получишь плюс в карму. И это, кстати, вдобавок еще и правда.

— Поняла, — сказала Маня.

— А если кто-то заговорит про чтение мыслей, — продолжал папа, — хорошо будет засмеяться и ответить так — да кому они нужны, твои мысли? Зачем их читать, когда можно сразу писать?

— Поняла…

Невозможно было описать, как Маня любила папу в этот момент.

— В принципе, — продолжал папа, — кукуха сегодня не нужна. Можно обойтись одним имплантом. Можно даже без смарт-очков — передавать видеоряд с импланта прямо на зрительный нерв. Технология существует. Но если кто-то спросит, зачем тогда мы их носим, лучший ответ будет такой: продажа кукух и смарт-очков в качестве модных фишек, статусных и поколенческих символов — слишком хороший бизнес…

Маня была счастлива. Вот что значит быть дочкой банкира — папа не объяснял, папа инструктировал, как объяснять другим… После этого разговора Маня закрыла для себя тему. Она не хотела больше ничего знать ни о кукухе, ни об импланте.

Теперь она понимала, в чем причина — QQ-код у этих слов был такой, что кукуха не проявляла к ним особого интереса. Никто его не проплатил.

Темные фасады… Сколько, должно быть, в этом ярком веселом мире неоплаченных темных фасадов, давно слившихся со мглой.

* * *

Маня гордилась отцом невероятно, хоть не представляла, как он выглядит.

Вернее, вопрос не имел смысла: тело, в котором его видели другие банкиры или мама, он мог выбирать точно так же, как сама она выбирала аватарку для игры. К ее огментам папа не подключался по занесенному в брачный договор требованию мамы — она и так была недовольна восторженной фиксацией дочки на отце. По голосу папы казалось, что он молодой мужчина в расцвете сил. Но голос, конечно, тоже был синтетическим.

Правители человечества, тайные и явные, давно переехали мозгами в банки — и хоть папа к хозяевам мира не относился, быть дочкой банкира второго таера было круто все равно. Когда Маня говорила, что ее папа банкир, никто не задавал уточняющих вопросов: номинально у слова сохранялись два смысла, но путаницы не возникало, потому что всеми банками давно управляли из банок.

Зато над банкирами постоянно издевались стендап-комики.

«Место в банкохранилище стоит так дорого, что хранящимся там мозгам приходится постоянно спекулировать на бирже прямо из булькающей зелеными пузырями жидкости, иначе их выплеснут вместе с нею…»

Так пошутил один из них, когда Мане было тринадцать. Она уже знала, что папа зарабатывает биржевой игрой, и слова юмориста сильно ее напугали.

Успокоил папа — через неделю после этого события, когда мама пожаловалась на дочкин плач.

— Папа, а если ты проспекулируешь бондеривативами неудачно, твою банку сразу отключат? У нас будут проблемы?

Серебристый смех. Главное воспоминание о папе из детства — счастливый серебристый смех.

— Нет, дурочка. Не переживай… Проблемы будут у бондеривативов… У вас с мамой все будет хорошо.

Хранилище банок, где жил папа, располагалось далеко за границей — под землей в Неваде.

Там была жаркая пустыня, закамуфлированная дрожащим маревом. Под землей осталось много военных бункеров карбоновой эры. В самом большом и надежном оборудовали хранилище, где стояла папина банка.

Хранилище было экстерриториальным — на него не распространялась ни одна национальная юрисдикция. Банку с папой не выдали бы американским властям даже при маловероятном военном конфликте Доброго Государства с Соединенными Сейф Спейсами.

Маня не знала, как выглядит хранилище — съемки внутри были запрещены. Она видела только панораму пустыни с дрона: на желто-коричневой плоскости стояли два одинаковых бетонных здания с блестящими на солнце кожухами вентиляторов. Это были фабрики жизнеобеспечения. Там гудели кондиционеры, обновлялся физраствор и коммутировались церебросигналы, соединяющие папу с загадочной вселенной банкиров.

Одна фабрика работала. Другая, точно такая же, была резервной — на тот случай, если что-то случится с первой. Папа был неплохо защищен от житейских невзгод. Даже без внешних связей его подземное жилье могло поддерживать жизнь в банках целый месяц. Банки нельзя было уничтожить авиационным ударом. Сгорели бы только здания на поверхности — а за месяц банкиров без труда спасли бы через подземный эвакуационный тоннель.

Увидеть фабрики жизнеобеспечения было просто. Но вот поглядеть своими глазами на волшебное пространство, где папа купался в вечном счастье, было невозможно. Для этого следовало стать банкиром самому — или получить гостевые очки. Такие были у мамы, но с Маней она их не шэрила. Гостевыми очками мог пользоваться только их хозяин, кукуха следила за этим строго.

Стендап-комики заблуждались. Банкир жил вовсе не в банке. Там висел его мозг. Но мозгу не казалось, что он медузой плавает в подогретом цереброспинальном растворе.

Сложнейшие сигналы, приходившие в мозг от внешней сети, рисовали пространства чудес, омываемые строго выверенными дозами счастья. У банкиров была своя сеть, не связанная с обычной. Их таинственные миры возникали в нейросетевых кластерах, расположение которых было строго засекречено. Распространение даже одного фрейма из банкирской симуляции в обычных сетях считалось уголовкой. Это было связано и с прайваси, и с безопасностью: защитой от какой-то «резонансной атаки». Или так говорили.

Для младших таеров, правда, разрешалось словесное описание и выполненные по нему рисунки.

— Раньше, — объясняли в лицее, — в зале суда нельзя было фотографировать и можно было только рисовать — вот это то же самое.

Но Маня понимала, что это не то же самое. Художник в зале суда рисовал с натуры. А если картинку делали по словесному описанию, значит, сначала кто-то сказал — «ну там, типа, такая гора, на ней