TRANSHUMANISM INC. - Виктор Олегович Пелевин

передней части дома. В остальных комнатах стены были из крашеных бревен, гостевой нужник был холодным, а усадебные службы (сарай и совмещенная с конюшней холопская, где жила пожилая лошадка и два холопа-битюга) освещались дешевым керосином. Маня оправдывала это перед подругами тем, что у керосиновых ламп, как ни парадоксально, карбоновый отпечаток меньше, чем у электрических. Подруги понимающе улыбались.

Садик внутри усадьбы был милым и уютным, с парой плодоносящих яблонь — но гостей сюда водить не стоило, потому что долетала вонь от холопов и лошади, и тут же хранились дрова. Сама Маня давно научилась этого не замечать.

В общем, жили как до карбона. А может, и вообще как в христианском Константинополе — если не считать, конечно, технологических микровкраплений.

Маня давно подозревала, что мама за ней подглядывает: она всегда знала, чем дочка занимается у себя в комнате. Вероятнее всего, мама подсадила на стену клопа — так делали многие родители. Но найти его среди завитков краски было трудно.

Всю стену в Маниной комнате занимала обычная в дворянском доме сцена зверств сердобольской революции — написанная по сырой штукатурке фреска «Убийство фрейлины Бондарчук». Художник работал торопливо, пока не высохла стена, и картина получилась похожей на рисунок из древнего комикса. Поверхность краски была неровной — просто так найти на ней клопа-хамелеона, конечно, не вышло бы.

Маня обнаружила его через софтинку на своей кукухе. Это было пиратское приложение, и мама в таких не рыла. Оно отслеживало микроточку линзы — и нашло ее за минуту. Клоп сидел высоко над фрейлиной, между похожим на дубинку нейрострапоном ранней модели, которым замахивалась обнаженная фемкомбатантка, и играющим на дудочке сердоболом в маске Пана. Самый дешевый на рынке клоп, семейный. Но даже такого Маня вряд ли заметила бы.

Маня поступила хитро — она не стала убивать насекомое. Вместо этого она залезла в мамин почтовый ящик (хакнутый уже давно), нашла квитанцию на клопа и по ее номеру получила код доступа, который вывел картинку на ее собственную кукуху и огмент-очки.

Надев огменты, она выяснила, какую часть ее комнаты просматривают мама и папа. Клоп видел почти все, кроме одного угла у окна. Именно туда Маня стала прятаться, когда хотела спокойно покайфовать или побезобразничать — стелила на полу два коврика для йоги, и было просто отлично.

На кровати в это время оставалось особым образом вспученное одеяло, которое для подслеповатого клопа было неотличимо от спящей под ним Мани. В остальное время она спокойно оставалась у мамы и папы на виду, полагая, что лучше подвергнуться известному злу, чем навлечь на себя неизвестное: на рынке были клопы дороже и замысловатей, которых Маня уже не нашла бы — и увидели бы они все-все.

Но Маня на этом не остановилась. Когда мама легла на пятидневный косметический крио-сон, она по тому же номеру квитанции выписала с ее ящика второго такого клопа, заплатила за него со своей кукухи, подключила к своим очкам и стерла всю возникшую переписку до того, как мама вернулась.

Клопа она запустила под мамину дверь, и он сам залез на семейную гордость — фреску «Купание Сетевых Влиятелей», затаившись между погребальной прорубью и вереницей иззябших голых тел. Теперь Маня следила за мамой точно так же, как мама следила за ней.

Из курса биологии Маня помнила — ее жизнь началась с того, что размороженный папин сперматозоид поместили в маму. На биологии, конечно, не объясняли, как бессмертные банкиры общаются на расстоянии с живыми женами. Примерный механизм был понятен, но самой процедуры Маня не видела. Когда папа приходил, мама запирала дверь.

Маня знала, что у мамы есть два режима общения с папой — бытовой обычный и с видеоотчетом для налоговой. Теперь она выяснила, чем они отличаются.

Когда мама общалась с папой в бытовом режиме, все коммуникации проходили только через имплант — мама в это время неподвижно лежала на оттоманке, как будто под наркозом. Смотреть на это было неинтересно.

Зато для налоговой в родительской спальне был выделен целый угол: черная стойка над кроватью, где были объективы, сенсоры и датчики, через которые инспекция могла убедиться, что папа действительно видит, трогает и нюхает маму. Тот же клоп, только во всю стену. Старомодно и солидно, как в лучших домах — «вы намекаете гостям, что вас имеют из банки не со вчерашнего дня», как удачно сформулировал один стилистический влиятель.

Подглядывать за родителями и налоговой было стыдно, но интересно.

Перед папиным приходом мама прихорошилась, завернулась в шелковый халат и опрыскалась духами. Потом она надела свои гостевые очки, легла на кушетку, и по ней поползли пятна света. Через бившие с черной стойки лучи папа мог ее щупать ясным для налоговой образом. Затем мама разделась и…

Лучше бы Маня не подсматривала. Почти такой же двурежимный нейродик модели «FEMA+» (кнут, ствол, сверло, как их только не называли) уже два года был у нее самой.

Ее девайс был даже лучше — он мимикрировал под цвет тела в зависимости от загара и так натурально пристраивался под «адольфычем» на своих наноприсосках, что определить после этого ее биологический пол можно было только по самому «адольфычу». Мальчики таких интим-стрижек не носили, потому что за гендерную апроприацию можно было вылететь сначала из Контактона, а потом и из лицея. Нейродик, что интересно, гендерной апроприацией не считался — он попадал в категорию «empowerment»[1]. Понять эти нюансы Маня даже не пыталась. Их следовало не понимать, а заучивать.

Маня прятала футляр с девайсом в шкафу под бельем, пользовалась им в недоступном надзору углу и хорошо знала, насколько это неприличный предмет. Особенно в активном режиме — когда имплант превращал игрушку в живой и очень чувствительный отросток тела. Прибор можно было надевать в качестве боевой подвески или подключать к сети в режиме «славянка»: дружить на расстоянии с девочками, превращать себя в мальчика, пугать настоящих мальчишек в Контактоне, снимать с подружками молоденьких крэперов — все вот это…

Родители, как оказалось, тоже были людьми. Такими же, как она сама.

Два дня после этого Мане было грустно. Не оттого, что она подсмотрела за мамой, а оттого, что так и не подсмотрела за папой.

Мать видела папу в его среде обитания через свои гостевые очки. Маня много раз пробовала надеть их — но к ее кукухе они не подключались. А мать ничего не рассказывала. Только улыбалась и говорила:

— Там крайне аристократично. Крайне. Карбоновый футпринт как у мамонта…

Маня понимала, что папин карбоновый футпринт не настоящий — именно по этой причине он мог быть таким большим. Никакой настоящей углекислоты из симуляции