Русские снега - Юрий Васильевич Красавин

Опять нырнул под одеяло, даже успел уснуть и услышал чей-то строгий, взыскующий голос:

— Иван! Ты ведашь ли? Великие снега легли… беда!

«Ведашь, — передразнил спящий. — Эко несчастье — снег. Не впервой».

— Вставай, Иван-царевич!

Кто-то хихикнул там, во сне:

— Да он дурачок, Ванька-то, хоть и с умной фамилией! Али не знаете? У него мозги всмятку! Он же нынче летом навернулся с моста со своим мотоциклом.

— Кем себя назовёшь, тем и прослывёшь, — отбивался во сне спящий. — Сказано: Иван-царевич. Так тому и быть.

А в яви вошла мать со двора, посвечивая керосиновым фонарём.

— Вань, вставай!

Голос тревожный.

Электричество гасло в Лучкине по разным причинам: где-то столб повалился под порывом ветра, то на провода вороны сядут и тяжестью своей оборвут их, то просто отключит кто-то по своей прихоти.

Керосиновый фонарь всегда был в обиходе — он уж помят, заржавлен, а всё служит. При свете его видно: возле подпечка сидит и умывается мышь, при этом посматривает на хозяев дома очень смышлёными глазами-бусинками. Умывалась и мышиная тень, перемещаясь по полу согласно покачиваниям фонаря.

— Эт-то что такое? — опешила Ванина мать — Маруся — и топнула ногой. — А ну, брысь!

Мышь посмотрела на неё укоризненно и юркнула за валенок у печи.

— Ведьма-то куда наша глядит?

Кошку звали Ведьмой за то, что она никогда не ночевала дома, по ночам гуляла («шлялась» по выражению Маруси) во дворе и по чердаку, уходила и к телятнику, что на околице, и к омёту яровой соломы. Теперь же она мирно спала на голбце, от света закрылась лапой, на мышиные проказы и ухом не вела.

— Я дверь наружную не смогла открыть, — озабоченно сообщила Маруся. — Привалило снегом.

Стало слышно, что неподалёку кто-то колет дрова… вроде бы как у соседей. Но ведь рядом не живёт никто! Раньше соседями были Тарцевы — двое взрослых и двое детей; теперь их нет, уехали и дом свой увезли; а изба Сорокоумовых уже на особицу стоит. Да что! Теперь в Лучкине каждый дом на особицу. А слышно ясно, что именно у соседей топор ахает, поленья гремят, бросаемые чьей-то рукой… доносилось же это как бы через стену, а не через окно.

— Блазнится нам, — сказала Маруся, успокаивая себя и сына. — Всё утро так… то корова чья-то мычала, то куры кудахтали, то вальком по белью колотили у ручья.

— А сейчас утро?

— Раз Ведьма спит, значит, утро. Да и корова у меня настрадалась не доенная. Вышла я к ней, а она чуть не человеческим голосом… ругаться. Проспали мы долго… однако же ишь, темь какая.

Ваня оделся, на ощупь через сени вышел на крыльцо, толкнул рукой наружную дверь — та не поддалась; двинул плечом — скрипнула и отошла лишь чуть-чуть; во всей этой щели по притвору сверху донизу — только снег.

— Я уже пробовала через черный ход, там и вовсе крепко привалило, — сказала мать из сеней.

Вдвоём налегли на дверь и кое-как отжали — стена плотного снега была перед ними, хоть нарезай его ломтями, плитами, кирпичами.

А по улице между тем телега ехала… явственно слышалось, как лошадка ступала по пыльной дороге — именно по пыльной! — а возница совсем рядом с ними причмокнул, лениво сказал: «Н-но!» — телега загрохотала колёсами и, удаляясь, затихла.

Ваня оглянулся на мать: слышит ли? Маруся слышала, но её больше заботило другое:

— Печь не растоплю никак — дым не идёт в трубу: знать, её тоже снегом забило. Полезай-ка ты, Вань, проверить надо…

2.

К чердачному окну тоже плотно прилегал снег. Ваня отогнул гвозди, вынул раму; окошко тут небольшое, едва протиснулся сквозь него на карниз, при этом всё более и более озадачивался: казалось, только отпихни эту снежную стену, и она отвалится — откроется изба старушки Анны Плетнёвой за дорогой и вся деревенская улица; но рука уходила в толщу снега и не чувствовала далее свободного пространства.

Мыслимо ли, чтоб завалило по самый князёк?

По карнизу протиснулся Ваня к углу; здесь прибита к стене жердь — антенна телевизионная. Пошатал её — нет, не качалась она, снег держал её вверху. Что за чудеса в решете! Выбрался на крышу и по князьку почти ползком стал проталкиваться к трубе, вжимая голову в плечи, чтоб снег не попадал за ворот. Шапку потерял — едва нашёл в снежном месиве. Но сзади оставалась круглая нора — снег был очень рыхлым и сыроват, не осыпался.

Возле трубы растолкал себе пространство, встал во весь рост — думалось, едва выпрямится, голова непременно выломится на волю, и откроется небо, а на нём солнце или по крайней мере звёзды или облака. Но… даже когда руки поднял над головой, они не достигли свободного пространства и остались в снежном плену.

В удивлении и растерянности даже сел на трубу. Глупые стишки пришли в голову: «А и Б сидели на трубе, А упало, Б пропало… Кто писал не знаю, а я, дурак, читаю…».

А между тем совсем рядом летали ласточки… этак словно бы ветром наносило их щебет. Прощебечут, словно бы пролетая мимо, — и опять не слышно. И снова прощебечут.

«Если бы лестницу, — соображал Ваня. — Поставить её здесь, на крыше, торчком, и по ней вверх…»

Он спустился тем же путём. В сенях долго вытрясал снег из валенок, из рукавов, из-за ворота; оснеженной шапкой хлопал себя по бокам, по плечам; смахнул с мокрого лица налипший снег.

— Ну, что? — спросила мать, появляясь со двора с охапкой дров и с фонарём. — Закупорило нас?

Она произнесла «закубрило».

— Сейчас, сейчас… — отозвался он. — Потерпи маленько.

О том, что снегу наверху навалило выше трубы, не сказал: зачем пугать! Вот проделает ход наверх, разберётся, что же, собственно, случилось, тогда можно и матери объяснить ситуацию. Но сначала надо хоть немного расчистить пространство вокруг дома, а то ведь и лестницу на крышу не поднимешь! Да и вообще чем больше простору, тем легче дышать и бодрее на душе.

Деревянной лопаты в хозяйстве Сорокоумовых не было, Ваня орудовал железной, а ею удобно взрезать снежный пласт, но распихивать по сторонам совсем несподручно. Впрочем, любая лопата не годилась в этом деле. Гораздо спорее просто расталкивать снег плечами, спиной, боками — он и тут был слегка сыроват, не осыпался, только вкусно хрустел.

— Что за напасть такая! — слышно причитала Маруся, пробиваясь вдоль крыльца ко