Дом из парафина - Анаит Сагоян

Но уже через три дня Нику посадили в колонию для несовершеннолетних, и совсем не по делу Инессы Альбертовны: он по неосторожности грабанул местную «шишку», перед которой власть Никиного отца не имела силы. А еще через неделю Дато умер от передозировки. Его обнаружили на втором этаже недостроенной панельки на окраине микрорайона. Он лежал, скорчившись на бетонном полу, а на стене перед телом было намазано кровью из носа: «Только не на пригорке».

Пробоины

Миша постучал в дверь, и Сандрик упал головой на подушку.

Стук отца было невозможно спутать с чьим-либо еще. Сандрику одновременно захотелось и спать, и приковаться к инвалидной коляске, и вылезти через окно шестого этажа.

– Сынок, может, откроешь? – окликнула его Инга. – У меня руки мокрые.

Сандрик вдруг ясно почувствовал, что голова непривычно отяжелела: он пытался поднять ее с подушки и повторял свои попытки до боли в спине. Миша застучал настойчивее и ритмичнее, ворча себе под нос.

– Не могу… – прошептал Сандрик. Он смотрел в белый пустой потолок, в котором растворялись все мысли, как в кислоте. – Мам, открой! Не могу, – повторил он в себя.

Послышался всплеск воды, падение мокрой тяжелой тряпки на пол, и мать, с укором заглянув в зал, где Сандрик лежал на диване, вздыхая пошла к двери.

Отец не входил. Родители застыли друг против друга. Сандрик и сам не понял, как успел подняться и вот уже стоит в проеме между залом и прихожей. Инга начала первой:

– Миша, что не так? Заходи, меня дела ждут.

Миша продолжал стоять у порога как вкопанный. Его руки были прижаты к куртке, а глазами он так и поедал Ингу. И молчал.

Уже через пару секунд она все поняла, нервно махнула на мужа рукой и ушла в кухню.

– Как же ты мне надоел! Ты все равно это сделал! Все равно! Зная, что я против! – жаловалась она уже оттуда, а Миша осторожно перешагнул через порог и, не отнимая рук от груди, медленно разулся с виноватой улыбкой.

– Ну, че стоишь? – шепотом, едва скрывая волнение, начал он. – Иди сюда! – Он слегка оторвал от груди руку и неловко поманил ею к себе.

Сандрик медленно и тихо шагнул в сторону отца, вглядываясь в его полураспахнутую куртку из кожзаменителя: оттуда на него смотрели два сверкающих глаза. Отец полностью распахнул куртку и опустился на корточки. Полосатый, с серыми переливами котенок с дрожащими лапками выкатился на паркет и, шатаясь, посеменил к Сандрику, который нагнулся, осторожно взял его на руки и прижал к груди. Котенок, зацепившись когтями за шею Сандрика, испуганно запищал.

– Дай ему привыкнуть! – Мишины глаза горели. – Нужно еще подумать, чем его кормить будем.

– Так, значит, он здесь задержится?! – Инга вбежала в прихожую и, увидев котенка в Сандриковых руках, с обидой выпятила нижнюю губу. – После всех моих просьб? В квартире животным не место!

– Ингуль, угомонись! Ты даже не почувствуешь присутствия котенка. Беру его на себя, – уверил Миша жену и повесил куртку.

Утром следующего дня Инга на коленях в прихожей отмывала мочу под входной дверью и почти плакала. Сандрика она принципиально не подпускала помочь, а Миша спешно ушел на работу, перешагнув через лужу.

– Только этого мне не хватало! – с одышкой повторяла Инга и вытирала потный лоб о предплечье. – Вот все было хорошо, и для полного счастья привел кошку!

– Мам, мы научим его ходить на лоток. Он пока еще котенок.

– Который вырастет в дрянную кошку.

– Кота. Мы смотрели.

– Ой, да какая разница! Они все потом стоят у двери и воют, наружу просятся. Будет на улице заразу цеплять и домой носить. Ужас, ужас… Кошмар какой-то, – Инга нагнулась и понюхала взбухший паркет. – Фу. Мочу так просто не отмыть. Это же теперь на всю жизнь останется.

На следующий день Сандрик тыкал котенка мордой в то место, куда тот повадился мочиться, пока никто не видит. Тыкал и угрожал ему, что выбросит на улицу, если так продолжится. Котенок сопротивлялся, отворачиваясь от лужи, и истошно мяукал. Отец качал головой, курсируя из комнаты в комнату, а мать лежала без сил на диване, закрыв лицо руками.

Спустя минуту она встала и потухшими глазами уставилась в прихожую, на взбухший паркет.

– Ну что, навоспитывались? Дайте теперь все убрать, – и Инга вдруг сильно закашлялась, достала из кармана юбки платок и утерла мокрый лоб.

Инга всегда хотела второго ребенка. А Миша был против. Они много спорили по этому поводу, дело доходило до ругани. В других семьях мужчинам вообще было невдомек, что можно выбирать, сколько детей рожать. И заводить ли вообще. Детей в семьях просто «клепали», долго не задумываясь. Женщины брали все обязанности на себя, не спали ночами, нянчась с младенцами, а мужчины зарабатывали на хлеб. Но со временем что-то произошло с Мишей. Он вдруг понял, что второго ребенка просто не должно быть. «Время дурное», – любил повторять дед Сандрика, оправдывая сына.

– Это потому, что ты нас оставить собрался! Вот и не хочешь второго, – как-то заявила Инга и расплакалась.

– Дура ты! – только и нашел что ответить Миша.

В тот раз они сильно поругались, и несколько дней Инга не готовила ему, а он пропадал вечерами, не приходил вовремя домой.

– Ты думаешь, что этой твоей однокласснице Инессе тяжелее всех, потому что у нее детей нет? – заладила Инга снова уже через месяц. Миша тогда повернулся к ней спиной и стал копаться в коробке со старыми электродеталями. – Все жалеют ее, мол, бездетная, несчастная! А что ей терять? Нечего. Ну нет детей, значит, не успела ни к кому привязаться. А вон у Саркисян трое. И знаешь, кому тяжелее? Знаешь, кого одолевают кошмары по ночам?

– Саркисянам, – с ухмылкой ответил Миша через плечо. – Потому что целыми днями с тремя носятся и себя перестали уже замечать.

– Нет, – Инга снисходительно покачала головой. – Сложнее всего матерям, у которых всего один ребенок! – И она заговорила тише, а Сандрик, подглядывающий через щелочку, сильнее вжался в дверь. – Думаешь, мне не страшно от мысли, что я могу пережить своего единственного ребенка? Смотри, сколько поножовщины в школах! И знаешь, в чем разница между мной и Гаяне Саркисян? Если она потеряет одного ребенка, у нее все еще будет смысл жить дальше, ради двух других. А что останется мне? Что останется мне, Миша?

– Да ты же просто эгоистка! – Миша медленно повернулся