За веру отцов - Шолом Аш

Нельзя сказать, что молодая семья, Шлойме и Двойра, слишком хорошо жила после свадьбы. И, к стыду Шлоймеле, это была больше его вина. Ему уже почти исполнилось тринадцать, дело шло к бар-мицве,[18]он ходил в хедер, изучал Гемору[19]и чувствовал себя в море Талмуда как рыба в воде. Он уже знал все законы семейной жизни, записанные в брачном договоре, все обязанности жены перед мужем и мужа перед женой. Знал даже, как дать жене развод. И все же Шлоймеле, хоть и заглянул во все закоулки обоих миров, хоть и умел выстроить Вавилонскую башню комментариев, нередко получал в хедере хорошую порку. Учитель мало считался с тем, что Шлоймеле играет важную роль мужа, главы семьи. И муж зачастую вымещал свою обиду на чепчике жены. Сидит молодая жена на пороге корчмы, играет, делает куличики, а муж подходит, срывает с нее чепчик и насыпает в него целую горсть песку:

— Вот тебе, будешь знать, как надо мной смеяться!

— Тебя за это в аду огненными прутьями высекут! — кричит жена.

— Это на тебе грех, ты стоишь с непокрытой головой.

Обиженная женушка отвечает:

— Шлойме глупый, Шлойме злой,

Не хочу жить с тобой.

Идет, идет коза,

Выколет тебе глаза.

Шлойме глупый, Шлойме злой,

Будет Шлоймеле слепой!

Шлойме не хочет этого слышать, поворачивается к ней спиной. А жена закрывает ладошками глаза, чтобы не видеть мужа.

Все это происходит летним вечером в пятницу. Корчма полна народу, Мендл разрывается между мануфактурной лавкой и бочонками с водкой, Юхевед занята приготовлениями к субботе, а дети кричат у дверей. На крики выходит Маруся и, увидав, что Шлойме натворил с чепчиком, начинает его стыдить:

— Ах ты паршивец! Разве можно так с женой? Жену любить надо, а не сыпать ей песок на голову.

— Ха-ха, — отвечает молодой глава семьи и показывает ей язык, — ты, валаамова ослица, — не попадет твоя душа в рай, перейдет в собаку или в кошку. Ты не от праотца Яакова, ты от злодея Эсава.[20]

— Это ты от злодея Эсава, ты сам Эсав! — сердится христианка. — Что наделал, заставил жену стоять с непокрытыми волосами. Разве так можно? Поджарят тебя за это в аду, — заступается Маруся за Двойру.

Тут Шлоймеле вспоминает, что еще не получил свой положенный по пятницам кусок пирога. Он требует:

— Хватит уже! Дай лучше пирога.

— Скажи сперва благословение, тогда получишь, — отвечает казачка.

— Не твое дело! Я-то скажу. Давай сюда!

— Ты ведь злодей Эсав. А вдруг забудешь благословить Господа?

Шлоймеле ничего не остается, как принять это условие, хоть и досадно ему, что его наставляет христианка. Но пирог в руках казачки так вкусно пахнет, что у него слюнки бегут, и он произносит благословение.

За пирогом муж с женой помирились. Вскоре они уже тихо сидели на крыльце, угощая друг друга лакомыми кусочками. Но ягодным пирогом они наслаждались недолго. Из корчмы послышался голос Мендла:

— Шлойме! Шлойме!

На крыльце появилась Маруся:

— Иди, сорванец, отец зовет. Пойдешь, мужикам церковь откроешь.

Войдя в корчму, Шлойме видит: отца обступили крестьяне, и полуголый мужик — босой, в длинной рубахе, с непокрытой головой — держит на руках завернутого в тряпки ребенка и кланяется Мендлу в ноги:

— Отец родной, сжалься, дай ключ от церкви дитя покрестить. Четыре месяца ему, а еще святой водой не побрызгали. Помрет некрещеным, в ад попадет.

— А потом ваши ксендзу расскажут, что я дал ключ без выплаты. С меня кожу сдерут, было уже, когда Ефрем женился. Мало еврей страдает за свою веру, еще за чужую розги терпеть? Нет уж!

— Да чтоб мы все онемели, чтоб у нас языки отсохли, если хоть слово скажем, — просил полуголый мужик, не переставая отвешивать Мендлу поклоны. — Пожалей, отец родной, болен мальчик, помереть может. Попадет к черту в лапы, по ночам приходить будет, отца душить. Смилуйся!

— На, Шлойме, иди, открой мужикам церковь. — Мендл передал сыну ключ, висевший на гвозде вместе с ключами от подвала, где хранилась водка.

— Бог тебя не забудет, отец родной, Бог тебя вознаградит! — Крестьянин поцеловал сапог Мендла и с ребенком на руках направился вслед за Шлойме.

— Пойдем, батюшка, сделай святое дело, еврей ключи дал, — повернулся мужик к русскому попу, сидевшему на скамье у печи.

Но поп не двинулся с места. Широкой спиной подпер печь и остался сидеть, будто прирос к стене.

— Чего ждешь, батюшка? — спросил Мендл.

— Была в церкви капля святого вина, да выпили души православные. Не примет без вина Господь душу в христианскую веру, — ответил поп.

— Чего ж тебе надо?

— Поступи по-христиански, Мендель, не дай пропасть несчастной душе. Пожертвуй для церкви бутылочку вина. — Поп вытащил пустую бутыль из широкого кармана и протянул Мендлу. — Мы люди бедные, а Бог тебе заплатит.

— Что за напасть, опять он за свое! Никак от него не отделаться! Ксендз меня запорет до смерти, а у меня жена, ребенок. Не хочу я вам помогать, знать ничего не знаю. Хочешь ключ от церкви — на тебе ключ, мне он не нужен. Хочешь водки — на водки, на то и корчму держу, чтоб водку продавать. Но почему я помогать должен, зачем мне это? Ничего не знаю и знать не хочу. — Мендл наполнил бутыль и вытолкал попа на улицу.

Шлоймеле открыл попу церковь и отбежал, чтобы не коснуться стены. Он встал подальше, боясь оскверниться церковным пением. Но когда поповский бас все же настиг его на улице, он покрепче зажал уши ладонями, чтобы ничего не слышать, — а то способность учить Тору потеряешь.