Аромат изгнания - Ондин Хайят

не сказала, потому что не хотела, чтобы Батаняны рассказали Муне, какими жалкими мы были, когда нас привели к ним. Я попросила шофера подождать и медленно вышла из машины, надеясь, что они увидят меня из окна. Я надела красивый наряд, позаимствованный у Селены. Он был мне великоват, но выглядела я в нем лучше, чем когда-либо за много лет. Дверь открыла служанка, которая когда-то отвела нас с Марией в кабинет настоятельницы. Она не сразу узнала меня.

– Это я, Луиза! Луиза Керкорян! – сказала я.

– Боже мой, Луиза! Какая вы красавица!

Она провела меня в гостиную. Ничего не изменилось, запах сандала, красивая мебель, белые стены без детских фотографий. Служанка попросила меня подождать и пошла за Инес.

Поток воспоминаний всколыхнул мое сердце. «Благослови вас Бог, дорогие крошки…» «Но… где твои волосы, Луиза? – Я одолжила их луне, чтобы она была красивее. – Но, Луиза, у луны нет волос!» «Луиза, мы останемся здесь насовсем?»… «Мы поместим вас в пансион. Вам там будет хорошо».

Вскоре вошла Инес, и я очнулась. Она вздрогнула от удивления при виде меня.

– Луиза?

Инес велела подать чай и села напротив меня. Наши взгляды встретились над столиком, застеленным белой скатеркой.

– Как поживает Мария? – спросила она.

– Она поступила в монастырь. Жизнь продолжается, не так ли?

Наверно, она уловила припорошенную иронию в этой фразе, потому что долго молчала.

– Видели бы вы, как она приносила обеты! Она так добра! Я уверена, что она молится за вас, – добавила я суховато.

Инес посмотрела на меня с грустью. Я озиралась, рассматривая все, чего не разглядела за два месяца, проведенных здесь.

Этот дом печален. Здесь что-то происходит. Инес тоже печальна. Быть может, она плачет о ребенке, которого у нее никогда не было…

Мне хотелось крикнуть: «Почему вы не оставили нас у себя?» Но вместо этого я болтала обо всем и ни о чем и громко смеялась, чтобы выглядеть веселой. Чтобы она забыла, какой я была два года назад. Если дурное ушло из памяти тех, кто знал вас в худшие времена, то, может быть, ничего и нет на самом деле. Я видела, что она думает: «Боже мой, неужели эта молодая женщина, такая веселая, и есть малышка Луиза, то сломленное дитя, которое нам привели когда-то?»

Да, это я, Инес. Дитя из тысячи осколков. Я сама их склеила. Конечно, я не смогла найти их все, поэтому у меня повсюду дыры, но я все же могу держаться на ногах и ходить.

Я из кожи вон лезла, силясь отвлечь ее, потому что хотела, чтобы она сохранила в памяти лишь этот гладкий образ, который я показала ей сегодня.

Я больше не та, Инес. Я больше не опустошенное дитя из пустыни.

Мне вдруг стало душно, и я сослалась на срочную встречу, чтобы удалиться. Я обещала еще зайти, точно зная, что не зайду, и поблагодарила ее за все. Она проводила меня до дверей и смотрела, как я сажусь в красивую машину Самира. Я помахала рукой сквозь стекло, даже не обернувшись. Два года назад другая машина увозила меня в пансион, и я тщетно искала глазами Инес на крыльце.

Через три месяца мои свекор и свекровь уехали в Египет, чтобы открыть там филиал семейного предприятия. Для меня это была настоящая мука. Селена, Зияд и Камиль отправились с ними, оставив меня одну с Жоржем. Прощаясь, Селена крепко обняла меня.

– Ты будешь мне писать, Луиза?

Муна отвела меня в сторонку.

– Жорж позаботится о тебе, Луиза. Тебе достался лучший из мужей.

Я это знаю. Он такой добрый, что мне порой стыдно за мои острые камни.

Я вышла посмотреть, как Саламе садятся в машину. Что-то во мне кричало им: «Не уезжайте, прошу вас!» Самир включил мотор. Машина тронулась. В последний раз взлетает рука в клубах пыли, Селена уезжает… Я провожала ее глазами, пока она не скрылась за поворотом. Последний гудок – и жестокое одиночество разорвало мне сердце.

В Алеппо есть сестра Мария и Жорж. Только двое здесь знают о моем существовании.

Жорж отнесся к отъезду родителей положительно: думаю, он хотел, чтобы я стала настоящей женой, и считал, что мне нужен для этого свой дом. Мы посмотрели несколько квартир, но я всегда говорила «нет», и мы продолжали жить в большом доме. Жорж был вынужден поставить мне ультиматум, впервые воспользовавшись своей властью. Мне пришлось повиноваться. Я выбрала четырехкомнатную квартиру, расположенную на оживленной улице, на четвертом этаже, чтобы видеть небо. Нам понадобилась мебель. Впервые я совершала такие покупки. Жорж рвался купить много всякой всячины, чтобы доставить мне удовольствие, но я хотела, чтобы квартира оставалась почти пустой: так я не буду жалеть, если придется ее покинуть.

Только ни к чему не привязываться. Мое сердце не должно больше дать течь.

Я попросила покрасить нашу спальню в голубой цвет, чтобы можно было трогать небо, и снова нарисовала лавандовое облачко. Тишина в квартире сначала показалась мне невыносимой. Я жалела о нашей жизни в большом доме свекра и свекрови. Целыми днями я бродила по комнатам, слушая уличные шумы. Распахивала настежь окна, чтобы услышать крики детей и бродячих торговцев, музыку и разговоры соседей. Мне нравилось ощущение, что я не одна. Здесь никогда не бывало тихо, только ночью.

26

Однажды утром меня сильно затошнило, я долго мучилась, согнувшись пополам в ванной. Я молила все, что осталось от Бога на этой земле, забрать меня раз и навсегда, как Он должен был сделать уже очень давно. Жорж повел меня к врачу. Тот внимательно осмотрел меня и, улыбаясь, сообщил, что я беременна. До меня не сразу дошло, что это значит, но мне безумно захотелось свернуться в клубок на руках у мамы и ощутить ее запах лаванды. Кто вправе вот так отнимать у нас матерей, оставляя нас одинокими, такими одинокими, что кажется, будто мы не сможем сделать больше ни шагу? И как это опозоренное тело может дать жизнь?

Жорж был сам не свой от радости. Он крепко обнял меня.

– Это чудесно, Луиза! Я так счастлив!

Я вернулась домой удрученная, но Жоржу этого не показала. Я не хотела его ранить. Заставляла себя улыбаться ему с утра, когда он уходил на работу. Или притворялась спящей, свернувшись в постели, и чувствовала, как он осторожно целует меня в спину. Когда за ним закрывалась дверь, я знала, что новый туманный день ожидает меня. Я зарывалась в простыни, чтобы