Аромат изгнания - Ондин Хайят

Мы приехали в Бейрут 5 апреля 1921 года. Пятнадцатого марта того же года Согомон Тейлерян, выживший из депортированных, застрелил в Берлине Талаат-пашу, министра внутренних дел младотурецкого правительства. Я почувствовала, узнав эту новость, глубокое уныние, из которого никак не могла выкарабкаться. Мне едва исполнилось двадцать лет, у меня был муж, луна с неба и тягостные воспоминания.

Жорж подготовился к нашему приезду. Он обустроил для нас квартиру на последнем этаже высокого дома с оранжевым фасадом.

– Я выбрал последний этаж, потому что знаю, что ты любишь быть ближе к небу, Луиза.

Я крепко обняла его.

– Спасибо.

Наша спальня была выкрашена в голубой цвет. И даже с маленьким облачком на стене. Комната Луны была золотисто-желтой.

Большая терраса нависала над улицей этого квартала Ашрафия. Солнце бесстыдно заливало дома из старых камней и балконы кованого железа, которые еще не знали, что однажды кончат в руинах. Это место сразу пришлось мне по душе, и вдруг проснулась надежда, что для меня начинается новая жизнь. Я вспоминала папины слова после одной из последних поездок сюда: «Ты бы так полюбила Бейрут, Луиза! Этот город создан для тебя». Что он хотел сказать? Я ни о чем не спросила, уверенная, что никогда не покину Мараш и вечные цветы райского сада.

В первые дни Ливан был для меня лишь чуть размытой реальностью, длинной чередой историй, трепетавших в моих венах. Все, что рассказывал нам папа, возвращаясь из поездок, вставало в моей памяти. Я думала об этом ночи напролет, вышивая себе утешительные полотна. Выйдя погулять с Луной, я сразу почувствовала, что полюблю этот трепет теплой пыли на улицах и эти запахи, которых я не ощущала больше нигде. Я принесла мою жизнь на улицу Абдель Вахаба, как человек, вернувшийся из долгого путешествия и еще не знающий, что вот-вот отправится в другое. Я бодрствовала ночами напролет, убаюканная голосом муэдзина. Мои встрепанные утра наполнились кофе с кардамоном под пение солнца. Я чувствовала себя дома на террасе в этом квартале Бейрута. Я не знала, что буду делать завтра, и это не имело никакого значения. Я забывала мало-помалу жгучие страхи неутоленного огня и холод одиночества. Я ходила по безымянным улицам. Здесь, быть может, ходил папа и смеялась мама. Я испытывала почти нежность к горам нечистот на улицах. От них щипало глаза, но я вдыхала их полной грудью, ведь они были компасом моих поисков. Особенно мне нравилась Площадь пушек[7], наполнявшаяся гулким эхом. Я полюбила это место сердцем, кожей. Мне хотелось все стереть, отмыть черные полосы, избороздившие мою жизнь, забыть свои мысли, которые отлетали одна за другой. Хотелось заключить в объятия Луну, крепко сжать мои нелепые частицы, мои останки прошлого, и нашептать ей все мои несказанные секреты. Но я по-прежнему не могла.

Я слушала монотонное пение бродячих торговцев. Вдали плескалось море, катая свои мелодичные волны. Как могло оно быть таким спокойным? Мои мысли бежали по бескрайности пенных гребней и возвращались ко мне мимолетными ощущениями. На дороге, ведущей к Голубиному гроту, запах жирной шаурмы, этого маринованного мяса, нарушал мой покой. Быть может, это и была жизнь. Мои постыдные, безобразные руины, этот тошнотворный дух помоев и жира – и такое синее море. Частица времени, зажатая между бесконечной красотой и трогательным безобразием, ошеломительный стык, сшивка противоречий. Порой, когда я шла по улицам, колышимым теплым ветром, чьи-то взгляды царапали меня. Был ли то мой страх быть везде чужой, никогда ничему не принадлежать? Я возвращалась домой слегка пьяная, думая, что придется мне теперь быть другой. Сидела дома несколько дней, чувствуя какую-то разбитость, смотрела, как бегает по квартире Луна, отчаянно пытаясь привлечь мое внимание. Утра мои начинались в мрачном настроении, а ночи подрывал муэдзин. Я все так же боялась уснуть, и слушала его голос в тишине, потому что мы жили в окружении нескольких мечетей. Я любила эту протяжную мелодию, змеившуюся ко мне. Жорж смотрел на мои перепады настроения молча. Часто пожатие его руки приводило меня в себя.

Порой я забываю, что ты здесь, и убегаю в себя. Прости…

Однажды он повез меня в долину Кадиши, полюбоваться красотой. Ее седые кедры колыхались под жгучим солнцем, с гор стекали волнующиеся водопады, врезаясь в беспощадные пропасти. Эхо тишины слушало память земли, у скал была история, камни осыпались под моими ногами. Я хотела остаться здесь, побыть еще. Жорж взял Луну на руки и отошел, чтобы оставить меня одну. Она обожала отца и как будто заново рождалась, когда переходила из моих рук в его. В ее голодных глазах я читала все, что была неспособна ей дать. Наверно, поэтому я не могла смотреть ей в лицо. В этой столь прекрасной долине я как будто отчасти вновь обрела дедушку. Может ли человек стать пейзажем? Мне показалось, что его душа запечатлена в каждом кедре передо мной.

Очень скоро Жорж захотел показать мне Ливан. Мы отправились по зеленой каменистой дороге на юг. Мимо меня проносились сосновые и дубовые леса, ослепительные сады, глубокие долины, крутые утесы, чистые родники, водопады и извилистые речки. Это изобилие запахов, красок и ощущений почти вымотало меня, так долго жившую за высокими стенами. В Саиде я отчасти оставила вспышки моих сомнений в узких и темных проулках восточных базаров. Казалось, я снова слышала голос Селены: «Смотри, Луиза: медь, ткани!» Здесь была толкотня, вопрошающие взгляды и запахи пряностей, дурманящий дух кофе, витавший по запруженным улицам, влажные содрогания жары и сладости. На плохо вымощенных улочках корзины ломились от засахаренных фиников. В ювелирных лавках золото покупалось на вес. На обочинах сидевшие на корточках мужчины продавали всевозможные медные изделия. Жорж взялся присматривать за Луной, она все время убегала, а я иногда начисто забывала о ее присутствии. Зачастую я не замечала, что она выпустила мою руку и ускользнула куда-то между прилавками. Придя в себя, я почти удивлялась при виде ее на руках у отца.

Твоя Луна здесь, она танцует сквозь твои дни. Луна, на которую ты не смотришь, а она молит твоей любви.

Мы вернулись в Бейрут, нам вслед светило закатное солнце. Полная луна, омытая его последними оранжевыми лучами, казалось, как никогда готова принять эстафету дневного светила.

Она светит в ночи, иногда тонким серпиком, иногда огромным кругом, а ты ее не видишь.

Свинец моих войн понемногу утекал.

Кто я, затерянная в моих загадках?

Бейрут был городом чарующим, зазывным и пестрым. Он никогда