День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

потихоньку подбросят прохожие — обертки от мороженого, бумажки от пирожков, апельсиновые корки, недогрызенные яблочные попки, шоколадные и конфетные фантики, увядшие цветы, прочитанные газеты, письма, банки с потекшим вареньем, поползшие по швам кирзовые сапоги, шляпки, кепки, драная обувь, ну и вообще всякие ненужные или наскучившие вещи, все то, от чего прохожему захочется отделаться на бегу.

Убрать рабочее место и избавиться от мусора — непременный финальный ритуал. Закончив работу, я прятал непроданные книга в стол, брал веник, совок и подметал, собирал и ссылал все в специальные старые, отработавшие свое, еле живые коробки. Туда же заталкивал оберточную бумагу, картонки, веревки, обрывки билетов. Тючок привязывал к тележке и вез, поднимался наверх, на улицу. Искал урны, опорожнял.

Еще и обыщешься, покамест найдешь, куда выбросить. Зачастую урны забиты, переполнены, и вот громыхаешь из улицы в улицу с мусором, ищешь. Ну, и настроение при этом соответственно тоже мусорное, гадкое.

Да ладно бы еще найти и выбросить, и дело с концом. Бывало, что и конфликт выйдет.

Как-то, уже изрядно поплутав по улицам, собрался было опростать коробки у полупустой урны, и слышу блажной рявк:

— А ну, вали отсюда к… матери!

Оглянулся. Наступает, идет на меня бородач с метлой. Сапоги, ковбойка, клеенчатый передник. Дворник, стало быть. Сравнительно молодой, лет тридцати пяти. Интеллигентное волевое лицо, но уж очень угрюмое. И крепкий весь, плотный, под короткими рукавами ковбойки веселятся вздутые бицепсы.

— Пустые урны, — говорю. — Почему нельзя?

— Разворачивайся, слышал? Я повторять не люблю!

Во мне поднялось ответное раздражение. В самом-то деле, что еще за новость? И тут командиры — прямо спасу нет.

— Есть, товарищ генерал, — говорю. — Будет исполнено.

А сам начал отвязывать. Он увидел, сказал:

— В лоб дам.

— Пожалуйста, — а сам не слушаюсь, продолжаю.

Он зло ухватил меня за руку и оторвал от веревки. И вдобавок пнул тележку сапогом.

— Я не шучу, парень. Врежу.

— Послушайте, начальник, — говорю. — Я в вашу работу не вмешиваюсь. И с приказаниями к вам не пристаю. Мне нужно выбросить мусор. Стоят пустые урны. Между прочим, специально для мусора. Что вы от меня хотите, не понимаю? Почему я не могу выбросить мусор в положенном месте?

— Я тебе объясню, сопляк, объясню. Вот ты сейчас завалишь до верху бумагой, а потом все будут швырять мимо, рядом. А мне убирать.

— Ну и что? Это ваша работа.

— Не понимаешь?

— Ага, тупой.

Он вновь вспыхнул, взъярился, стиснул мне локоть, развернул и стал пихать:

— Вали, парень, вали. Ты мне надоел.

— Почему вы мне «тыкаете», между прочим? За кого вы меня принимаете?

— За того, кто ты есть.

— Торгаш?

— А кто же?

— У меня, между прочим, высшее образование. Я инженер.

— Удивил, — хмыкнул он. — И я инженер, ну и что?

— Инженер! Вы тоже?

— А что, не похоже?

— Да нет… Но разговариваете как-то странно… Как… дворник…

— Тут заговоришь.

Гнев его спал. Мы помолчали. Я помнил, что мне надо выбросить мусор, и, чтобы уластить его и добиться своей цели, наиграл повышенный интерес к его персоне.

— Наверное, вы научный работник? Обрыдло ходить на службу? Необходимо свободное время? Затеяли какой-нибудь свой труд?

— Примерно.

— Работаете дворником, ненавидите эту работу, но у вас просто иного выхода нет?

— Предположим. Куда ты клонишь?

— Да никуда, собственно. Я только хочу сказать, что зря вы так на меня. С кулаками. Силой. Ведь мы с вами, между прочим, в одинаковом положении.

— Ну, и что? Прикажешь извиняться перед тобой?

Я замолчал, опасаясь вновь вызвать его гнев. Однако время шло, а коробки все еще были полны. И я опять вылез с вопросом.

— Не ошиблись с этой работой? — осторожненько спросил.

— А ты? Не ошибся?

— Нет, — подумав, уверенно сказал я. — Нет.

Лицо его слиплось в усмешке — не поверил. Отвернулся и отошел.

Я стал развязывать коробки. И думал: вот он сломал свою жизнь. Прав или нет? Как надолго хватит у него сил, если он уже теперь озлоблен, черств, груб? Не напутал ли? Не переоценил ли себя? Своими руками делать свою судьбу, менять, строить заново могут только веселые люди — так я до сих пор считал. Или — нет? Или я ошибся?.. Когда, высыпав мусор, я собирался уходить, он подошел и хмуро, с прежним раздражением сказал:

— Последний раз, парень. Ищи другое место.

— Хорошо, — ответил я как можно мягче. — До свиданья.

Он не ответил… Нет, вряд ли я ошибся. Так нечуток, захлопнут, зол. Душа, видно, в тесноте, в стеснении, а в духоте человеку ни распрямиться, ни сделать что-нибудь стоящее. Напутал, заблудился, и надо ему, наверное, возвращаться…

Мать и дитя

Крепенькая, светловолосая девочка лет пяти, держась одной ручкой за мамину юбку, другой тянулась книжку взять. Ростом она покуда стол не догнала, вставала на цыпочки и все равно ничего увидеть не могла. Шарила, водила рукой поверх детских книг, сминала мягкие обложки, ломала мне витрину.

Мама делала дочке замечания, смахивала ее руку, говорила:

— Нельзя, не смей. Это чужие книжки, дядины.

— А моя? — спрашивала девочка, и снова рука ее тянулась потрогать книжку.

— Любит книги? — спросил я маму.

— Да как вам сказать. Маленькая она еще.

Я наклонился через стол к девочке:

— Ах, как хочется книжку, правда?

Она смутилась и спряталась за маму. Затем выглянула, и, правильно решив, что здесь не очень строго, снова потянулась к книге.

Спустя минуту-другую, мы уже играли с нею в гляделки; по-видимому, в новую для нее игру. Играли оба с удовольствием.

И мама, оторвавшись от книг, обратила на нас внимание. Заулыбалась, потеплела, сама, не мешая, включилась в игру. Кому-то понравилась ее дочь, кто-то ее дочке понравился — стало быть, и ей, маме, этот кто-то уже заранее приятен. Мама развеселилась, разыгралась, благодарно на меня посматривая. И так ей самой понравилось быть участливой, открытой, внимательной, улыбаться и вместе с посторонним восхищаться собственной дочерью, что она как-то растаяла, расслабилась и, хотя (я видел) не собиралась ничего покупать, вдруг взяла и купила девочке книгу.

— Дороговато, — сказала, — ну, ничего. Пусть порадуется.

— Конечно, — поддержал я. — Пусть.

— Скажи дяде спасибо.

— Пасибо, — сказала девочка.

На меня она уже не смотрела. Прислонив книжку к спинке стола, кулачком перебрасывала страницы, показывала на картинки и что-то увлеченно сама себе объясняла.

— Вот уже и счастливый ребенок, — сказал я маме.

— И не говорите. Много ли им надо?

— Пусть радуется.

И вдруг мы услышали характерный треск. Мама метнулась вниз и резко сдернула с пола девочку — малышка села на пол, чтоб удобнее смотреть книгу.

— Что ты наделала? — Оказывается, девочка листала-листала книжку и, заигравшись, разорвала. — Что