Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

Так мёртвые обыденные улицы родного города расцветают тайными сокровищами, стоит только всмотреться в дома, как в лица, разглядеть, а лучше услышать от непосредственного свидетеля их историю.

Сегодня я иду почти с радостью, но, вообще-то, всю неделю перебирала целый набор убедительных отмазок. Я как будто сломалась, как будто предала веру и теперь пытаюсь, отшельничая, отмолить своё грехопадение, мыслепреступление, помочь духу одержать победу над разумом. Я искренне хочу отмыться от этого морока и жить с Яном как раньше, просто нужно время.

Но просачиваются сквозь мои самоотверженные блокады вопросы, мелкие, колкие, неважные, но не дающие покоя. Что за странные взгляды и фразы все время возникают дома у его семьи? Как получилось, что Танюша совсем ничегошеньки не знает о его спорте и травме? Почему он даже в руки не дал мне свой паспорт? Что ещё из его рассказов могло оказаться просто далеко зашедшей фантазией? Обратная сторона моего запредельного внимания к нему – я слишком хорошо помню все детали, они роятся вокруг меня, жалят обиженными пчёлами. Я угощала его жёлтыми леденцами в самый первый раз, когда он сел ко мне в машину, разве не были они медовыми? Почему он не носит уколов с собой, если аллергия на мёд такая страшная? Почему я не видела даже лекарств в аптечке?

Ян сворачивает с центральной улицы в переулок – «где-то здесь, но дальше, давно тут не был», – шарит глазами по фасадам, карнизам, секретикам окон, хранящим за стеклом невидимые богатства.

– Вот. Уже начал забывать. Четвёртый этаж, первое и второе окно слева, вон тот балкон. И одно ещё туда, во двор.

Немножко огорчаюсь: я почему-то рассчитывала на роскошный дореволюционный особняк с лепнинами, горгульями, накачанными гипсовыми мужиками, гордо прикрывающими маленькими листочками свои обреченные на вечное одиночество первичные половые признаки – такое барочество как будто больше подходило бы Яну. Но вместо этого он указывает на обычный семиэтажный дом, тускло-жёлтый, уныло-плоский, никем как будто не любимый.

Он всего раз обмолвился, когда мы проезжали мимо, что жил в этом переулке в самом центре города, и потом несколько холодных месяцев обещал мне показать, когда станет потеплей.

– Вот и школа моя, напротив. – Он показывает на вполне школьного вида здание. – Мне нельзя было, как остальным, курить у забора: меня из окна могли увидеть, зато все тусовки проходили у меня, я же ближе всех жил. Могли бы зайти, конечно, но надо было заранее предупредить.

Надо было, конечно. Против моей воли, словно сон, затягивающий обратно в своё небытие, мной завладевает мысль: а это – правда? У него действительно тут квартира? Я не хочу, но всматриваюсь в номер школы, не хочу, но запоминаю адрес, высчитываю подъезд.

И следом, хороводом – а родственники в Израиле действительно есть? А дедушку на самом деле убили на заводе, директором которого он был? А точно Гибралтар?

Глупо радуюсь купленным билетам: они как будто снимают с меня ответственность. Билеты есть, жизнь идёт, наша, совместная, обычная, а что я там думаю – значения не имеет. Я даже не заглядываю в ту часть сознания, за которой ответ на вопрос: «А если бы не были куплены билеты?»

– Почему ты не живёшь тут?

– Свобода. Ресурсы, которые ежемесячно приносит эта квартира, симпатичней мне, чем престижная локация. – Он некрасиво морщится под брызгами солнца, пролезшего между невысокими домами. Наклоняется завязать шнурочек на ботинке, и я замечаю у него на затылке первый просвечивающий намёк на будущее редколесье. Говорить ему об этом ни за что нельзя, но почему-то хочется. Немногое в последние дни мне хочется ему сказать. – Хотя контингент тут, конечно, первосортный. Как-то я забыл ключи, сидел и ждал в подъезде несколько часов. И всё это время практически без остановки в какой-то из квартир бухой мужик причитал на разные лады, душевно так, взахлёб, с яростью: «Пианина! У, сука, пианину продала!» И в ответ ему: «Меня заебал твой Рахманинов!» Восторг, скажи?

– Ага.

История правда прекрасная, но куда-то запропастился, закатился мой восторг, не пойму даже, где искать.

Заметил ли он, что я его избегаю? Чувствует ли поломку внутри меня, коротящий проводок в нашей связи? Смогу ли я его починить? Действительно ли я этого хочу? И действительно ли у него квартира в этом доме? Аллергия на мёд? Чемпионство среди юниоров? Меня укачивает от вопросов.

– Школа, наверное, не чета нашей?

– Школы везде одинаковые. – Он шмыгает носом, легко проводит по нему пальцем. Этот жест всегда был? – Злые учителя, злые дети, манка с комочками, туалеты без дверей. Я, знаешь ли, домой бегал: этот эксгибиционизм уже тогда был ниже моего достоинства.

Я вспоминаю, как мы с Лесей сорок минут ждали его из туалета на заправке. После этого я так ни разу и не видела у него уколов. Со стыдом отгоняю возникшее предположение.

Мы проходим мимо арки, ведущей во двор, в которой девушка прижимается к парню, – в последние недели эти парочки так заметно засияли на улицах, будто вылупились из насиженных за зиму гнёзд, – цоканье поцелуев сменяется заливистым хохотом, и она утягивает его в глубь подворотни. Неожиданно для себя я любуюсь их удаляющимся шорохом.

– Какая пошлость, – ядовито произносит Ян.

Но я этого не чувствую. Я ничего не чувствую.

Может, только капельку благодарности удачно всё сложившему календарю за то, что мы успели купить билеты и мне не нужно ничего решать.

– Сукино отродье! – Это проклятие, очевидно, в адрес артрита, со звонким шлепком уронившего что-то металлическое в спальне у Эммы Марковны. – Поди сюда! Я слышу, что ты тут! Кэт!

К артриту прилагается целый ансамбль хронических болезней, разделивших между собой, словно сутенёры, территорию бабушкиного организма, но что-что, а слух (и вкус, конечно) у неё отменный.

Спальня Эммы Марковны – место почти запретное, по пальцам, вне зависимости от здоровья их суставов, можно пересчитать, сколько раз я здесь была, в основном совсем в детстве. Смутно помню балдахин над кроватью, как в мультиках, и позолоченные кисточки на шторах, напоминающие грудастых восточных танцовщиц с голыми животами над длинными, струящимися, золотыми же юбками.

– Живее, у меня не столько времени, как у тебя. – Эмма Марковна подтверждает свой пессимистичный, но справедливый тезис канонадой кашля.

Я тихонько приоткрываю дверь в её комнату, встречащую меня тем самым балдахином, притворяющимся сказочным, но уже не способным скрыть следы возраста, как и почивающая под ним пожилая принцесса, которая теперь, стоя у пузатого трельяжа, нетерпеливо указывает