Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

– А перцы, как назло, вышли отличные. Так ты радовалась… А я ведь их даже есть не стала. Даже смотреть на них не могла несколько лет, как будто… Как будто, если бы я их бросила, пошла, остановила бы…

Вспоминаю эти перцы… Моё коронное блюдо до сих пор. Я помню этот день, готовить и правда было ужасно весело, обычно мама не учила меня вот так специально, а тут устроила целую игру, даже сделала поварской колпак из бумаги. Папу в том дне совсем не помню. Я вообще, кажется, его совсем не знаю.

Гремит.

– Булочка, я даже не знаю, стоит ли тебе всё это говорить.

– Стоит, мам.

Я и сама полчаса назад не могла представить, насколько стоит. Чувствую, как напитываюсь этой близостью, как нуждаюсь в этой откровенности. В маме. Это совсем не те вопросы, которые я хотела задать, совсем не те ответы, которые собиралась услышать, но сейчас речь уже и не обо мне.

– Да понимаешь… Это оказалось не самое… Я даже не знаю, как тебе это правильно сказать.

От кружевной каёмочки скатерти, которую мама всё это время усердно перебирала в пальцах, отрывается кусочек. Мама выглядит так растерянно, что мне хочется прижать, пожалеть, защитить её. От этой глупой скатерти, от той пропасти, что нас разделяет, от старости, которая уже смотрит в её сторону, от папы, оставившего её, от Вити, так её изменившего. Неважно, что я хочу слышать, важно, что ей нужно мне сказать.

Мама вдруг отпускает скатерть, ставит локти на стол и закрывает лицо руками.

– А через неделю я поняла, что тоже беременна.

Сколько мы молчим? Краешком сознания, которым я всё время на что-нибудь отвлекаюсь, замечаю, что где-то слева, вверху, играет гаммы соседский ребёнок, и чувствую благодарность – за то, что не оставил нас совсем в тишине.

У меня могла бы быть младшая сестра, которая сейчас вот так же играла бы гаммы. Или брат?

– Это папа решил? Или ты?

Мама смотрит на меня невидящим взглядом, и по тому, как она дышит, как хмурится, я понимаю, что она сейчас там, опять, с этим решением, с этим неслучившимся ребёнком.

Зато папа здесь. Завис над нами привидением, тяжёлым удушающим паром, ядовитым дымом…

Невыносимо хочется покурить.

– Я три недели… – Мама давится, как будто ей достались слова из песочного печенья, из щебня, как будто глотать тяжело и больно. Встаёт, наливает себе воды и, забыв про стакан, остаётся стоять у столешницы спиной ко мне. – Я три недели собиралась ему сказать… Звонила и трубку бросала, письма писала, даже приезжала к нему туда и… Как школьница! Я, наверное, знала, что он скажет, поэтому и не могла решиться.

Мой нерождённый брат в углу над холодильником спотыкается на очередной гамме и грустно мяукает случайными клавишами. Мама вдруг берёт полотенце и начинает по одной протирать уже высохшие тарелки. Её тон становится немножко деловым, как будто она фильм пересказывает:

– Ну позвонила в итоге. Сказал, перезвонит. Вот просто «Я тебе перезвоню» – и всё, ничего больше. Вообще ничего. Перезвонил через день, дал мне адрес, время… Знаешь, я почему-то даже не очень помню. Мне кажется… Не знаю, я не поняла, или не захотела понять, или что… Я как во сне была. Приехала… Ничего не помню, как ехала, где это было, что за место. Встретил меня там и сам повёл.

Я слежу за мамиными движениями, суетными, бессмысленными. Со стороны можно было бы решить, что она просто рассказывает про свой день, если бы не этот, время от времени, мазок запястьем по глазам.

– Мам, пойдём покурим?

Вопиющая наглость ребёнка, предельное доверие – уже выросшего.

Мама невесело улыбается и кивает.

Не могу представить весь этот разговор год назад, даже полгода, даже месяц, но сейчас он почему-то оказывается не просто выносим, но и необходим.

Мы неловко ковыряемся с балконной дверью, которую надо закрыть изнутри, чтобы не тянуло в комнату, с моими старыми санками, преграждающими нам путь, с маминой сигаретой, которая всё не зажигается. Мне становится немножко смешно: как-то так, наверное, выглядит планирование убийства или акт любви у очень толстых людей. То есть что-то очень важное, сакральное – мы же первый раз с мамой курим вместе, – но сквозь неловкую суетливую возню.

Года в четыре я нашла цветы на этом балконе, за этими же самыми, тогда ещё востребованными, санками. Я почему-то стояла на стуле у окна, то ли давая концерт для плюшевых зрителей, то ли бороздя вымышленные космические просторы. И увидела за стеклом букет. Видимо, это было весной, но я почему-то подумала, что это от Деда Мороза: я тогда ещё знала – он приходит через балконную дверь. Отпечаталась ладошками и лбом на стекле, подёргала тугую балконную ручку и побежала с воплями на кухню – ведь раз Дед Мороз, значит, это мне. Папа поймал меня по пути, подхватив на бегу, как в кино о счастливых семьях, нежным сачком взрослых рук. Допросил о целях моего вояжа через коридор, о балконной находке и, отнеся обратно, объяснил, что у мамы завтра день рождения, а его не будет дома, спрятал вот, заранее. Моё разочарование было скрашено важной миссией – представлением маме букета на следующий день с утра. До утра я, конечно, не дождалась.

Мама выдыхает дым и ухмыляется:

– А ментоловые всё ж лучше.

Кладу голову ей на плечо и стараюсь напитаться, как губка, этой странной, парадоксальной близостью. Мама, мамочка моя. Курит со мной на детском моём балконе, в этом тамбуре между тогда и сейчас.

Кажется, мы впервые – двое взрослых, мама впервые – отдельная женщина, а не объект любви, обслуживающая функция, родная константа. Оказывается, я первый раз думаю про маму как про женщину, не с брезгливой насмешкой, а с уважительным любопытством. Моя мама – женщина. И она мне очень нужна.

Мама спрашивает:

– Ты знаешь, как это делают?

Качаю головой. Я многое знаю, мам, чего предпочла бы не, но хотя бы вот с этим – обошлось. Наверное, сейчас и она уже понимает, что это всё уже не для меня, а для неё самой, что теперь не мне надо выслушать, а ей – выговориться.

– Обычно это дневной стационар. Я когда-то давно с подружкой ходила,