Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Стенбок молча взял ее за руку.

– Я говорю как есть, – Катя посмотрела прямо в его непроницаемые глаза, – и вы тоже скажите правду. Что я навязчивая дура и вас от меня тошнит.

– Но меня не тошнит.

– Ладно, Александр Николаевич, – она осторожно высвободила руку, – все в порядке. Я просто сказала, что чувствую, вот и все.

В коридоре заскрипел паркет под Галиными тяжелыми шагами. Так, наверное, приходит беда. Катя замерла, готовая свернуть разговор, если Галя остановится возле ее двери подслушать, но шаги прошумели мимо. И все-таки она сделала знак Александру Николаевичу промолчать, подождала несколько секунд и выглянула в коридор. Там было пусто. Она хотела закончить начатую фразу, что, видимо, просто превратно поняла его дружескую заботу, но Стенбок взглядом заставил ее замолчать.

– Катя, давайте так поступим, – сказал он холодно, – чтобы между нами все было ясно. В первую очередь вы должны знать, что я вас люблю. Обсуждать это мы не станем, просто будьте в курсе.

– Хорошо, Александр Николаевич.

Пришлось стиснуть кулаки, чтобы не броситься ему на шею.

– Мои чувства, Катя, ни к чему вас не обязывают. Они такого рода, что мне вполне достаточно знать, что вы есть на свете. Ни о чем большем я не мечтал ни когда впервые встретил вас, ни позже, по необходимости сделавшись вашим фиктивным мужем. Дальше. Я все еще считаю, что мы с вами не пара. Разница в возрасте и жизненном опыте слишком велика. Как говорится, для девушек – юноши, для стариков – старухи. Но если этот аспект вас не пугает, прошу заметить, что наш союз несет для вас гораздо больше рисков и потерь, чем для меня. Я приобретаю, вы – теряете.

– Александр Николаевич…

– Помолчите, Катя! Просто отметьте себе это и поразмыслите на досуге. Скорее всего, вы горько пожалеете о том, что вообще со мной связались. Вы работали в академии, поэтому знаете, что я злой, бездушный и требовательный начальник, и очень вероятно, что таким же окажусь и мужем. Даже еще хуже, потому что много лет живу один.

– Если мы совсем не уживемся, так расстанемся.

Он поморщился и отвел глаза:

– Видите ли, Катя… Если вы решите уйти от меня, то одну вещь я никак не смогу вам вернуть.

– Что поделаешь? В жизни вообще мало что можно вернуть как было.

На лице Александра Николаевича промелькнула тень улыбки, а может быть, Кате просто показалось в сумерках.

– Хорошо, Катя, – продолжал он строго, – разрешите в таком случае задать вам один вопрос и постарайтесь ответить абсолютно честно. Нет ли у вас сомнений, что я воспользовался ситуацией и заманил вас в ловушку этого брака?

– Нет, Александр Николаевич! Я твердо знаю, что вы просто не видели другого способа спасти меня. А я согласилась, потому что не знала, что полюблю вас и захочу быть вместе с вами по-настоящему.

– Боюсь, Катя, вы путаете благодарность и любовь.

– Даже если и так, это лучше, чем перепутать ее с чем-нибудь другим.

– В таком случае, душа моя, вы победили. Крепость пала. Видит бог, я сопротивлялся, сколько мог, но нельзя же в самом деле доводить до последней точки, когда вы придете и поселитесь в моем доме, вообще ни о чем меня не спрашивая. Как муж, я счастлив, но как ваш старший товарищ и бывший начальник, я должен дать вам время еще раз все обдумать, чтобы теперь, когда ворота открыты, вы убедились, что действительно хотите войти.

Катя шагнула к нему, чтобы обнять, но он отстранил ее с мягкой улыбкой:

– Душа моя, подождем до завтра.

– Завтра не получится, – перебила Катя, – у меня дежурство.

– Тем лучше, у вас будут лишние сутки на размышления, готовы ли связать свою жизнь с таким старым мухомором.

– Испытательный срок?

– Для меня, а не для вас. Ну что, решено?

– Решено.

– Тогда разрешите откланяться.

Катя кивнула. Она и так знала, что не передумает, без испытательного срока, но понимала, почему Александру Николаевичу так важно выдержать все эти условности.

Уже подойдя к двери он вдруг остановился:

– До завтра, душа моя!

– До послезавтра, – поправила Катя.

– Ах да… Знаете, Катенька, мне будет трудно пережить этот день.

– Мне тоже, если дежурство выпадет не очень напряженное.

– В таком случае пожелаю вам спокойного дежурства.

– Это очень плохая примета.

– Вот именно. Как честный человек, я хочу, чтобы вы все как следует обдумали, но в глубине души надеюсь, на завтрашней смене будет такой ад, что вы обо мне даже не вспомните и решения своего не перемените.

Катя засмеялась, и Стенбок улыбнулся так ласково, что она захотела его обнять. Он быстро отступил:

– Нет, Катя, если мы только сейчас с вами поцелуемся, то об испытательном сроке можете забыть. До послезавтра, душа моя.

* * *

Элеонора оказалась в непривычной для себя роли виноватой, причем виноватой вполне заслуженно. Она очень старалась работать безупречно, и если случалось получать нагоняй, то внутреннее сознание своей правоты поддерживало и не давало впасть в отчаяние.

Другое дело, когда она действительно была виновата. В таких случаях Элеонора буквально чувствовала себя больной и угрызения совести очень долго ее не отпускали.

Сейчас вина ее была косвенная, но очевидная. Самое время впадать в отчаяние, и, в общем, сидя в кабинете Стенбока в позорном ряду провинившихся, Элеонора хотела это сделать, только никак не получалось.

Мысли все были дома, о том, что обязательно надо купить Соне новое зубное кольцо, потому что ее любимое похитил Полкан и с упоением сгрыз, то ли хотел помочь своей обожаемой юной хозяйке справиться с задачей, то ли просто вспомнил детство. Они не разрешали псу играть с Соней, оставлять их без присмотра в одной комнате было строжайше запрещено, уходя в школу, Петр Константинович закрывал Полкана в родительской спальне, а Надежда Трофимовна занималась с Сонечкой в большой комнате. Элеонора боялась, что пес обозлится на такое нарушение его свобод, но странное дело, он искренне полюбил свою юную угнетательницу, и Соня в нем души не чаяла, тянулась ручками и смеялась, и хоть ей еще рано было начинать говорить, но Петр Константинович клялся, что собственными ушами слышал, как она произносит «По-ка», имея в виду Полкана, и сомнений никаких в этом быть не может.

Время идет, девочка растет, скоро можно отдавать в ясельки, но Элеоноре страшно не хотелось этого делать. Пусть Сонечка побудет дома с няней, пока та в силах работать в столь экстремальных условиях, бок о