Камень небес - Валерий Викторович Дмитриевский

Вечером я сварил уху по своему рецепту, макнув на несколько секунд в почти готовое блюдо тлеющее полено из костра. Хорошо было бы добавить в юшку грамм пятьдесят водки для пикантности вкуса, да где ж её взять. И всё равно получилось весьма недурственно. Выхлебав вторую миску и откидываясь от стола, Коля сказал:

– А-а-брикос.

Так он обычно маскировал свою отрыжку.

– Это вместо «спасибо»? – осведомился я.

– Нет, это прелюдия… Спа-си-бо! – приставив ладонь ко рту, крикнул он в мою сторону.

Я счёл такое шутовство неуважением к себе, но, читая ему мораль на эту тему, я бы выглядел смешно, а Коля ухватился бы за возможность обвинить меня в непонимании тонкого юмора. Да уж, юмор у них до того тонкий, что не сразу заметишь. Например, такой:

«Летят по небу медведи. Вдруг один из них спрашивает:

– Братцы, куда же мы летим? Ведь сегодня пятница».

Всё, можно смеяться. И ведь ржут до упаду!

Мне оставалось только мысленно сокрушаться: «Эх ты, зелень пузатая!»

– Посуду помой, – сказал я. – Это тебе финальный аккорд.

– Облизательно, – отозвался Колечкин.

Полевая жизнь понемногу налаживалась.

Двенадцать шаров из синего хрусталя окаймляли залу; их поддерживали чудовища, похожие на тигров, пучеглазые, как улитки; подобрав под себя короткие лапы, чудовища смотрели в глубь зала, туда, где на колеснице из слоновой кости сияла верховная Раббет, всеоплодотворяющая, последняя в сонме измышленных божеств.

Гюстав Флобер, «Саламбо»

– Сколько времени? – спросил Коля.

Я достал из штормовки карманные часы, которые недавно стали входить в моду, и сам удивился:

– Всего первый час.

Мы стояли на правом – западном – борту долины Жерго, у границы леса. Выше нас виднелись отдельные деревья и заросли кедрового стланика на склоне, покрытом короткой бледно-зелёной травкой, среди которой белели широкие поляны ягеля, его кустики были похожи на маленькие кочаны цветной капусты. Ходить по ягелю после дождя или снега – большая морока, ноги скользят, как по грязи, даже в резиновых сапогах, которые мы предпочитали любой другой обуви: голеностоп не вихляет, подошвы на камнях не скользят, не то что в кирзачах или, не дай бог, в туристских ботинках-вибрамах. Как-то в молодости я свалял дурака и пошёл радиометристом с начальником партии в маршрут, надев вибрамы, с упованием на их рифлёные подошвы. Мало того, что я раз пятнадцать падал – и на траве, и на камнях, чуть не расколошматив прибор, так ещё ноги в щиколотках потом два дня болели. В резинках, конечно, в тёплый день жарковато, и ноги преют, зато твёрдо стоишь на ногах. Вот только по сырому ягелю в подъём идти всё же трудно.

Да, довольно быстро мы сюда забрались, хотя из лагеря казалось, что нам топать и топать. По карте от палатки до оси хребта шесть километров – сначала по тайге, потом по безлесному склону, и с подъёмом почти на километр. Я подумал и решил сначала сходить в дальние маршруты, а то, что под боком, мы всегда успеем посмотреть. На жилу с хрусталём надо идти сразу с горняками, чтобы задать им канавы. А пока они не прилетели, будем резвиться здесь. Ну вот и порезвились сегодня – как-то незаметно прошли уже около пяти километров. Ничего интересного не попадалось – унылая монотонная толща фельзитов с редкими небольшими массивами гранитов. Кварцевых жил, в которых могли бы вырасти кристаллы горного хрусталя, не было совсем.

День стоял пасмурный, по небу мотались косматые облака. Поднявшись выше, мы вышли к снежной кромке. Здесь было совсем холодно, пришлось поглубже нырнуть в вязаные шапки. Снежный покров не был сплошным, по обломкам пород на склоне можно было понять, что за толщи лежат под ногами. Встречались и скальные выходы в виде небольших останцов. Детальную карту нашей площади составлять так и так придётся, и я через каждые двести-триста метров колотил молотком по обнажениям и глыбам, описывал точки наблюдения и брал образцы пород, опуская их в рюкзак на спине Колечкина, который исполнял роль маршрутного рабочего. Сам я шёл налегке.

Подъём был довольно пологим, не круче пятнадцати градусов, и мы, не очень напрягаясь, поднялись на высоту две двести, на гребень хребта. Он был не обрывистым, а сглаженным, и здесь снег лежал ровным слоем, покрывая всё вокруг. Клочьями налетал туман, вернее, это и были те косматые облака. Мёрзли мочки ушей и пальцы – перчаток у нас не было. Мы прошли по гребню с полкилометра и стали спускаться обратно в долину.

Я не ждал, что в первом же маршруте мы отыщем что-нибудь достойное внимания. До нас тут несколько раз геологи проходили – и с обзорными маршрутами, и с двухсоттысячной съёмкой, и с пятидесятитысячной. Не то чтобы мы шли прямо по их следам, просто территория в целом была исхожена достаточно плотно. И здесь, на открытом месте, где в хорошую погоду далеко видно по сторонам, вряд ли бы кто-то пропустил крупную жилу. А ниже, в лесу, всё покрыто травой и мхом. Разумеется, была небольшая вероятность того, что нам попадётся никем не замеченная жила, но сегодня мы не видели ни кристаллов, ни обломков кварца. И мой пессимизм относительно положительного результата нашей работы подтверждался. При всём при том эти триста квадратных километров нам всё равно придётся захаживать. Весёлые дела, нечего сказать.

Прошли и раннекаменный, и позднекаменный, и бронзовый века. И через многие годы наступил он – хрустальный век. Молодые дамы хрустального века сначала убеждали молодых кавалеров с длинными, вьющимися усами сделать им предложение, а после венчания ещё несколько месяцев сидели и писали письма с благодарностями за сыпавшиеся на молодожёнов дождём хрустальные подарки: чаши для пунша, чаши для мытья рук, изящные стаканы, бокалы для вина, мороженицы, конфетницы, графины и пепельницы.

Френсис Скотт Фитцджеральд, «Хрустальная чаша»

Вернувшись в лагерь, мы затопили печку в палатке и отогрелись. Потом я принялся кашеварить, а Коля стал колоть напиленные вчера дрова.

– На рыбалку пойдёшь? – спросил я. – Или устал?

– Не тянет что-то. Замёрз я сегодня, как бы не простыть. Пойду в тепле полежу.

– Аспирину выпей, – посоветовал я, шуруя в ведре поварёшкой, – болеть нам никак нельзя. Врачи далеко, связи нет.

– Ладно.

Он занёс в палатку охапку дров, подкинул в печку и притих – наверное, задремал. Где-то через полчаса я попробовал варево – картофельный суп с тушёнкой и разными приправами, моё коронное блюдо, – посчитал, что получилось вкусно, и пошёл звать Колечкина отобедать. Печка раскочегарилась