Вечный странник, или Падение Константинополя - Льюис Уоллес

Полдень только что миновал. Трирема исчезла, а с ней — и толпа любопытствующих зевак, у бухты и на берегу воцарилась обычная тишина. Впрочем, дворец, приютившийся в гуще сада под защитой мыса, пока еще достоин нашего внимания.

Абу-Обейда вкусил еды и питья — закон позволяет винопитие во время странствий; теперь он сидел с княжной наедине в дальнем конце портика, который ранее занимал император со своей свитой. Несколько приближенных дам забавлялись неподалеку — они не слышали разговора, но могли при необходимости откликнуться на зов. Ирина опустилась в кресло, сказитель занял стул за столом рядом с ней. Если не считать тонкого белого покрывала на предплечьях и веера, которым она почти не пользовалась, Ирина выглядела так же, как и утром.

Нужно признать, что общество шейха доставляло княжне удовольствие. Но если она и осознавала это, что весьма сомнительно, то еще сомнительнее то, что она могла найти этому объяснение. Принято считать, что тайна, окружающая того или иного человека, связана с обстоятельствами не менее, чем с самим человеком. Шейх был галантен, речист и хорош собой; если цвет его лица и вызывал неприятие, что не факт, его несравненное красноречие безусловно затмевало это неприятие; кроме того, в его поведении было нечто трудноуловимое — некая непонятная личина, некие намеки на иные обстоятельства, нечто многообещающее и волнительное.

Поначалу княжна считала, что перед ней именно бедуин, но его речь заставила ее переменить мнение; она начала было узнавать в чертах его лица черты коменданта замка, и тут же случайные слова дали понять, что он стоит куда выше упомянутого персонажа; однако самой неразрешимой загадкой был для нее его острый ум. Неужели подобную мудрость можно обрести вне стен монастырей и академий, без помощи учителей с классическим вкусом — среди погонщиков верблюдов и пустынных шатров, овеваемых ветром и занесенных песками?

Загадка, равно как и попытки ее разрешить, превратила княжну в невероятно прилежную слушательницу. Тон разговору, вне всякого сомнения, задавал шейх, и он, пользуясь своим преимуществом, выбирал темы.

— Слышала ли ты, княжна, о священном фиговом дереве индусов?

— Нет.

— В одной из их поэм — кажется, она называется Бхагавад-гита — написано, что оно растет корнями вверх и кроной вниз, то есть получает жизненные соки от неба, а плоды свои дарует земле; для меня оно является символом доброго и справедливого правителя. Мне этот образ пришел на ум, когда твой родич — да будет Аллах к нему трехкратно милосерд! — проходя, даровал мне слова своего прощения и вот это. — Он поднял руку и посмотрел на кольцо на пальце. — Хотя на деле я заслуживал погребения в Босфоре, как предложил этот хмуроликий адмирал.

И он наморщил свой гладкий лоб, воспроизводя выражение лица адмирала.

— Почему? — осведомилась она.

— Те притчи, которые я рассказывал, грекам лучше не слушать, даже тому из них, чьи стопы прикрыты расшитой императорской мантией.

— О нет, шейх, его они не смутили. Признаю, что в устах турка эти предания показались бы похвальбой, но ты ведь не турок.