Кангасейро - Жозе Линс ду Регу

Деоклесио остался с Жеронимо и Бенто. Мастер стал расспрашивать его о сыне, а певец — рассказывать.

— Но, парень, откуда я тебя знаю? — обратился он к Бенто. — Где-то видел я тебя, а где — не припомню. Апарисио встретил меня в каатинге Эшу, и я пел ему всю ночь. На прощание он сказал мне: «Деоклесио, лучше тебя я знал только одного певца, это Игнасио да Катингейра». Там я видел и Бем-те-ви. Совсем мальчик, едва пробивается пушок на лице. Я поговорил с ним и все узнал. Он пришел в кангасо, чтобы отомстить за убийство отца. Он назвал себя Зе Луизом. Я знаю всю его жизнь, и вдруг явился Лоуривал и сочинил какое-то АВС. Осел он, вот и все.

Мастер встревожился и ускорил шаг.

— Друг мой, можете остаться переночевать здесь. Мой дом в вашем распоряжении, — обратился он к Деоклесио.

Алисе встретила незнакомого человека недоверчиво и была сдержанна с Бенто. Но, услышав, что певец принес весточку о Зе Луизе, она осталась послушать его рассказ. Деоклесио взял аккорд на гитаре и запел. Печальная песня понеслась по дому. Старая Анинья громко спросила из своей каморки:

— Девочка, кто поет там моды?[20]

— Мать, это странник…

Потом Деоклесио обратился к Бенто:

— Мне помнится, что я видел тебя где-то далеко отсюда. Ты уроженец здешних мест?

Бенто хотелось сказать правду, но уклонился от ответа. Деоклесио настаивал:

— Я где-то видел тебя, парень. Твое лицо мне очень знакомо.

Потом он опять заговорил о Бем-те-ви:

— История паренька запала мне в душу, и захотелось сложить песню. Я сочинил историю о «подвигах» лейтенанта Алвиньо, подробности узнал на ярмарке в Жатоба от капрала Кейшады. Лейтенант бахвалился, а газеты Ресифе печатали всякую чертовщину. Я даже видел портрет Бем-те-ви. Я узнал об окружении коитеро, о мальчишке-дьяволе, вооруженном ружьем и кинжалом, сдавшемся только тогда, когда не осталось ни одного патрона. Капрал рассказывал мне, что отец Бем-те-ви — уроженец Брежо, на его совести больше двадцати убитых.

Потом Деоклесио опять взялся за гитару. Мастер и Алисе подошли к двери, а он, настроив гитару, запел. Начал он издалека. Сначала пел об отце мальчика, о его семье. «Тихо и мирно жил Бем-те-ви с отцом, с матерью. Отец отдыхал после удалой жизни. Но напали солдаты из Пернамбуку. Незваные пришли они в селения Параибы и окружили отчий дом. Убили отца-молодца, прикончили мать родимую, обесчестили сестру-девицу. И ушел Бем-те-ви в кангасо». В голосе Деоклесио слышалась боль. Он звучал то как тихий стон, то ширился, словно река в половодье, то раскатывался, как рев дикого зверя; он пел о мести парня за смерть отца, за обездоленную семью.

Деоклесио пел о столкновениях, о том, как преследовал Бем-те-ви лейтенанта из Пернамбуку, разрушившего отчий дом, «и исполнилось ему всего-навсего шестнадцать годочков, а был он храбрый, как ягуар, рыскал, точно дикий зверь, по каатинге, по тропинкам среди валунов, по широким проезжим дорогам». Гитара умолкла. Деоклесио вдруг почувствовал наступившее в доме молчание. Потом мастер громко сказал:

— Певец, все, что ты пел, просто выдумка. Этот парень — мой сын, и здесь вся моя семья. Я никогда никого не убивал только ради того, чтобы убить, и был дважды оправдан законом, а если хочешь убедиться в том, что это правда, сходи в Брежо де Арейя. Убил, не отрицаю, но сам явился в суд, и меня отпустили, и ни один голос не поднялся против меня.

— Мастер, но ведь эту историю сочинил певец.

— Знаю, что это побасенка певца, но мне известно и то, что в конце концов это будут рассказывать, как быль. Зе Луиз — мой сын, он сбежал из дому после того, как наделал глупостей здесь неподалеку, в лавке сеу Лейтона. Просто мальчишка подрался, и, если бы это случилось в Брежо, судья оправдал бы его, но ему захотелось погулять по белому свету.

Деоклесио широко открыл глаза от удивления и спросил:

— Так Бем-те-ви — действительно ваш сын? Кто бы мог это сказать.

Из дома послышался дрожащий голос старой Аниньи:

— Зе Луиз не убийца, странник.

— Сеньор извинит меня, — обратился певец к Жеронимо, — я пел то, что мне рассказали.

Гитара умолкла. Наступило тягостное молчание, и Бенто предложил певцу:

— Пойдемте ко мне.

— Послушай, парень, — сказал ему в пути Деоклесио, — со мной никогда ничего подобного не случалось. Я пою вот уже больше двадцати лет, и только сегодня впервые случилось со мной такое. А может быть, это какой-нибудь другой Бем-те-ви? Может быть, кто-нибудь ввел в заблуждение эту семью? Нет, не может быть, у Апарисио я видел не их сына. Народ никогда не ошибается. Бем-те-ви действительно был таким, как в моей песне. Этот старик ничего не знает. Газеты Ресифе все рассказали. Я собственными глазами видел лицо кангасейро, вся его история написана на бумаге, мне ее читал Кирило, кассир из лавки майора Алманасио, в Такарату. Да и сам паренек рассказывал мне свою историю вот такой, и я переложил ее на песню. Но послушай, а я ведь тебя знаю. Я где-то видел тебя. Ты тоже из Брежо?

Бенто снова хотел уклониться от ответа, но у него невольно вырвалось:

— Да, я тоже помню сеньора.

— Но послушай, — сказал ему Деоклесио, — уж не жил ли ты в Ассу, в доме священника? Ну, сынок, моя память мне не изменяет. Конечно же, я знал тебя там, когда ты был служкой в церкви, и, как мне помнится, там же я слышал, что брат твой в кангасо. Конечно, сынок, это ты и есть. Ты брат Апарисио. Но что ты делаешь здесь?

У Бенто не было выхода, он понял, что не может избежать разговора с Деоклесио, но в то же время отдавал себе отчет в том, что рассказать что-нибудь певцу — значит рассказать всему сертану. И опять промолчал. А Деоклесио все говорил:

— Парень, я пою АВС о жизни твоей матери и брата Домисио. Я сделал тонкую вещицу и могу сказать, не хвалясь, что во всем сертане нет никого, кто бы сделал лучше. Слушая мою песню, твой брат Домисио плакал в фазенде Каетано Калишто, под Крато. Апарисио явился туда со своим отрядом после того, как ходил за благословением к отцу Сисеро. Это было на празднике у старого Каетано. Я только что пришел издалека и был расстроен после состязания с этим псом Луизом Мейа-Нойте. Два с половиной дня я пел, чтобы перепеть этого чумового негра. Крепкий зверь. Но как я уже говорил тебе, меня позвали