По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

– Все.

– Хорошо. Я просто хотел сказать, что ты человек, не меняющий своих убеждений. Вот и все.

Аня с изумлением посмотрела на Илью.

– А, по-твоему, это хреново? – спросил Арсений.

– Ну как тебе сказать?.. В общем – да. Эта прямая партийная линия отречений и забвений: прошлого, истории, предков – далеких и близких, совсем близких, вчера живших…

– Говори точнее, не мути.

– Куда уж точнее! Дюргу ты всегда поносил, клеймил кулаком. Что это, как не отречение? А твой отец, кем он был? Разве не кулаком? Значит, и от него. А еще и от Адмирала. Все, что ты тут говорил ночью, – чистой воды отречение.

– От отца?! – вскричал Арсений, мутнея глазами. – Да ты сволочь, Илья! Провокатор!

Арсений готов был кинуться на Илью. Аня вскочила и пошла прочь, бормоча:

– Ах ты, боже ж ты мой, сцепились, как бараны рогами… Вы же друзья! – Ее трясло то ли от этой сцены, то ли она все никак не могла согреться после купания.

– Да какой он мне друг! – выкрикнул Илья с презрением.

И в это время на дороге послышался мерный топот. Это был звук лошадиных копыт. Он приближался. Поравнялся с их поляной.

Все посмотрели на дорогу и увидели белобрысого загорелого мальчишку верхом на лошади. Босые пятки сжимали бока в яблоках. Кажется, это была Варяжка лесничего. Мальчишка осадил лошадь и горячо озирал поляну, костер, троих незнакомцев. Лошадь танцевала на месте, фыркала. Видно, она быстро скакала. Ее глаза тоже были горячи, немного безумны. Мальчишка стащил кепку с белобрысой головы, утерся ею и вдруг звонко и весело крикнул:

– Война!

И он махнул рукой в сторону Демидова. Лошадь громко фыркнула. Мальчик ударил лошадь пятками:

– Н-но, пошла!

И поскакал дальше.

– С Гитлером?! – крикнул вдогонку Арсений.

– Ага! С ним! – азартно отозвался, не оборачиваясь, мальчик.

Все смотрели, как он удаляется по лесной дороге… И вот уже только солнечные пятна и тени играли среди елей, дорога была пуста.

– Это внук лесничего, – проговорила Аня, – он вчера говорил…

– Соль… – сказал Илья с досадой, как будто именно это и было причиной объявленной войны.

Аня взглянула на него, и ее ясные, умытые глаза вдруг закрылись рукой и снова открылись, а рука коснулась живота, потом правого плеча и левого.

Так закончился мир.

31

Илья жил в башне.

Еще впервые увидев башни крепости, построенной Федором Конем, он подумал, что хорошо бы и жить в такой башне. И поселился на улице прямо напротив стены.

А теперь он в башне и жил. Дом на Тимирязева, в котором он снимал комнату, сгорел. Зажигательная бомба угодила в соседний дом, тот загорелся, а пламя от него перекинулось и на жилье Поливановых.

Хозяева, старый железнодорожный мастер Поливанов и его жена Степановна, остались целы и невредимы. Даже сибирский кот Ермак уцелел, только подпалил бока и усы. Они ушли в башню. Вернувшийся к дому Илья застал только догорающие бревна вокруг почерневшей печи с трубой. Он стоял и тупо смотрел на печь, потом пошел по булыжникам мостовой, не понимая, куда идет и зачем. Но тут его окликнули откуда-то сверху. Он поднял голову и увидел усы Петра Ефремовича, а потом разглядел и его форменную фуражку с черным околышем со звездой и паровозом, выдающиеся скулы, глаза. Петр Ефремович поманил его, и растерянный Илья свернул в башню. Здесь в полутьме сидела на табуретке Галина Степановна в платке, домашнем цветном халате, с Ермаком на коленях. Сверху спустился по узкому проходу Петр Ефремович. Он отдувался, смахивал пыль с рукава своего темно-синего кителя с воронеными пуговицами и нагрудными и боковыми карманами, чем-то набитыми.

Петр Ефремович сказал, что ступени почти напрочь разрушены, того и гляди свернешь шею… Да и нечего там делать. Главное – есть крыша над головой… а остальное – придумаем.

Действительно, над этой башней, в отличие от других, была уже старая, но еще достаточно крепкая крыша. И башня не разрушалась, как соседние: Лучинская, Веселуха…

Поговорив с Петром Ефремовичем, Илья, конечно, поднялся на второй ярус, оттуда смог выйти и на стену.

Огляделся.

Смоленск горел.

Смоленск горел уже почти месяц. Первые бомбежки начались через два дня после того воскресенья… Того воскресенья на Гобзе, на поляне с костром и гороховым супом, в который Аня порезала «Минскую» полукопченую колбасу из сухпая Арсения. Но этому уже Илья не мог поверить. Тому, что они там были – там, на лесной дороге в Вержавск. И о чем-то спорили… Он наловил рыбы… Которая так и пропала. Ее просто забыли на той поляне. Да, наверное, какие-нибудь зверьки полакомились.

С тех пор как будто целая эпоха миновала. Мощный разлом отделил тот мир от мира настоящего – и не мира уже, а войны. Время убыстрилось. Все завертелось с какой-то бешеной скоростью, как кинопленка в руках обезумевшего киношника. Но при этом персонажи двигались с обычной скоростью, ну только некоторые чуть быстрее: милицейские, солдаты, какие-то служащие…

В то же воскресенье вечером они уже были в Каспле, утром, когда он зашел попрощаться с Аней, появилась ее хмурая мать и сказала, что Аня в огне – высокая температура только сейчас она забылась, поэтому не стоит ее тревожить…

И в огне через две недели был весь Смоленск.

Илья озирал со стены холмы города. Всюду полыхало зарево. К небу тянулись черные и белые и серые дымы, а то и оранжевые яркие дымы.

Это было непостижимо. Об этом можно было только читать. Читать, как Наполеон сравнивал огненный вид Смоленска с извержением Везувия. Или свидетельство гетмана Жолкевского, видевшего, как смоляне подорвали себя в соборе на Соборной горе во время польской осады. Читать, как взрывались одни башни, заминированные французами при отступлении, а майор Горихвостов со своими егерями успевал гасить фитили под другими башнями.

Уже двадцать восьмого июня полыхал дом ИТР на улице Бакунина. Вспыхивали беспричинно и другие дома. А потом прилетали самолеты и сбрасывали бомбы примерно на эти пожарища и вокруг них. Это было похоже на диверсии. Не могли же сами смоляне поджигать дома? Значит, в город проникали диверсанты? Или как это все понять?

На следующий день Илья шел через Блонье, и тот показался ему огненным садом. Полыхали дома на Дзержинского, а с другой стороны – бывший губернаторский дом, партшкола. Среди вековых деревьев летели искры, тянулись шлейфы черных и белых дымов, как будто в небесах мародеры потрошили пышный гардероб. Лицу было жарко. Бронзовая фигура Глинки с дирижерской палочкой, казалось, падала