Дворики. С гор потоки - Василий Дмитриевич Ряховский

солнце. Перед глазами начинало искриться, сиять солнечной пылью. Клонило в сон. Но Дорофей Васильев скоро просыпался. Мешала покою мысль о том, что скоро придет срок испытания верности попа Митрия. «Забыл длинногривый пес! Схапал жеребца, не подавился». В грудь забегала холодная волна приулегшегося с болезнью зла, хотелось по-прежнему встать на ноги, крякнуть… Но ноги не отдерешь от пола, и бессильно мнет здоровая рука овершие ясной кленовой клюшки.

Комиссия по вскрытию трупа о дне своего выезда известила всех причастных к этому делу. Дорофей Васильев сначала хотел было тоже поехать, но после ночных раздумий решил, что ему лучше не казаться на глаза, благо есть причина: болен. Поехали Корней, Марфа и Петрушка.

Дорофей Васильев видел с крыльца сборы Ерунова. Тот на этот раз изменил дрожкам и жеребой кобыле — запряг серого, в яблоках, мерина в новенькую плетеную тележку. Еще раньше того вышла на дорогу Лиса. Дорофей Васильев ждал, что Ерунов подсадит «товарку» («Спелись гнида с вошью, благо ноготь заболел»), и был очень удивлен, когда Ерунов пропылил мимо Лисы, не сломав шапку, а баба споро пошла за ним вслед.

Обрядившийся в белую рубаху, чинно приглаженный, Дорофей Васильев наружным благообразием и постностью лица старался прикрыть страх за сегодняшний день. Его пугало не столько наказание за грех, сколько мысль о том, что он будет ославлен на весь уезд, на него станут показывать пальцами, и, главное, возвеличится Ерунов.

Мимо него не раз проходила Доня. С того вечера как трахнула старика кондрашка, Доня не проронила с ним ни слова. И это безмолвие распаляло ненависть к снохе, пробуждало желание сделать ей больно. Дорофей Васильев, снова научившись говорить, бросал изредка ядовитые, намекающие слова в сторону непокорной снохи, нескладно заговаривал о «скором дому прибытке». Доня бледнела и отмалчивалась, а семейные до времени держали язык на привязи. Он старался найти какое-нибудь наружное изменение в Доне, обличающее ее скорое материнство, и не находил: баба была по-обычному подбориста, легка в ходу и весела в работе.

Ночами он спрашивал Марфу, но та бранчливо уклонялась от ответа:

— Возьми да сам погляди! Придет время, если нужно, так родит. Тебе-то какая забота?

— Дура! — растерянно таращил здоровый глаз Дорофей Васильев: — Дому позор и нам бесчестье. Вдовая баба, и вдруг… Эка голова у тебя!

— У тебя хороша. Вот пристукнуло — и поумнел. — Марфа распалялась, и в глазах ее появлялось необычное, давно забытое за долгое подчинение упрямство. — А если от тебя б родила, тогда что? Может, о том и жалеешь?

Прижатый к стенке, Дорофей Васильев смущенно бубнил:

— Не глупи сама себя. Вякало!

В этот день Доня сновала основу. Она набила гвоздей в стенку амбара и принялась выхаживать взад-вперед, водя за собой тонкую блестку льняной нитки. Ребятишки ушли куда-то. Дорофею Васильеву не с кем было промолвить слова, чтоб заполнить тяжесть шествия длинного дня. О том, что делается теперь в селе, он думать боялся, гнал от себя прилипучие видения: сырость могилы, проземленные доски гроба и…

— Авдотья! — звал он Доню, кивая клюшкой.

Но Доня даже не оглядывалась на окрик, будто заведенная ходила вдоль стены, шепотом считая пасмы.

— Не баба, а чистый аспид! — ворчал Дорофей Васильев и нетерпеливо бил клюшкой об пол.

Солнце лениво тащилось по кривизне небосклона. Когда-то оно обойдет свой круг, чтобы дотянуть день до вечера! А раньше вечера решения дела не жди. Опять звал Дорофей Васильев Доню и опять стучал клюшкой в пол. Нетерпение порождало привычное желание двигаться, скорее перевернуть карты, чтобы знать — проигрыш иль выигрыш. Он пытался встать на ноги, но колени начинали мелко дрожать, и тело снова плюхалось на лавку.

Тугих подъехал в ту самую минуту, когда Дорофей Васильев пытался сойти с крыльца. Первые две ступеньки он одолел, но на третьей клюшка съерзнула, и он грузно осел набок, цапаясь рукой за перильца. Раскрыв рот для того, чтобы выругаться, Дорофей Васильев поднял глаза и увидел подходящего Водяного. И вместо ругани он улыбнулся и пробормотал:

— Ишь ты, упал…

Тугих поглядел на него и снял картуз.

— Упал, триста возов? Чудно и не упасть на такой снасти. Эка, малый, как тебя сварнакало! Ну, подымайся! — И, подхватив под мышки поверженного приятеля, Водяной твердо встал на крыльцо. — Вот, триста возов, как ходят у нас! А ты ишь раздрючился! — Он распахнул поддевку, поправил бороду и устало облокотился на стол. — Оттуда я… Понял?

— Ну? — Дорофей Васильев похолодело уставился в багровое лицо Тугих. Он ждал, что сейчас тот скажет такое, отчего рухнет в глазах небо, закружится огненным кольцом солнце и гулко ухнет в последний раз натруженное сердце.

Водяной глянул на него и молча оскалил лошадиные зубы.

— Везет тебе, триста возов! Магарыч ставь!

Он щелкнул зубами и наклонился над столом, придавив его грудью.

Дорофей Васильев глядел в его дремучие глазки, — в них была неясность, намек на страшный конец веселого начала. Но Водяной вдруг замотал головой и тоненько хихикнул:

— А уж ты и бестия с этим Митрием! Ваши шашни, триста возов! Знаю! Тугого не проманете! Я сквозь земь на аршин вижу!

— Какие шашни?

— Какие? Пестрые! Была могила — и нет! А? Триста вам возов в ребро! Деляги!

И тут только Дорофей Васильев вздохнул свободно. Он заулыбался и значительно погладил бороду.

— Значит, так и нету? Могилки-то?

— Нету, триста возов. Там так все покорежено, что Соломон голову сломает. «Коровы, вишь, кресты поломали. Полой водой подмыло». Ну и поп! А? Прокурат!

Тугих долго крякал и тряс головой. Дорофей Васильев по-старому, будто не было никакой хворости, отвечал гостю, солидно покашливал и расправлял бороду: страхи отошли далеко, опять можно дышать покойно.

Истощив восхищение, Тугих помутнел и пытливо оглядел Дорофея Васильева.

— А плох ты, старшина. Ни хрена не стоишь. Неужли не поправишься? А? Триста возов? — И шумно вздохнул. — Годы подъедают. Все дубы валятся. Вот где забота-то: молодое растет, старое старится.

Дорофей Васильев не любил напоминания о своей болезни. В нем теплилась надежда на полное выздоровление, он тешил себя каждодневными разговорами о твердости руки, о крепости «в поставе». Домашние его не разуверяли, и он укреплялся в мысли, что к осени он встанет на ноги и жизнь потечет по-старому. Сожаление Тугих выбивало из-под ног почву. Он морщился и лениво отговаривал:

— Дубы еще постоят. Постоят, говорю. Погодить надо.

Но Тугих не менял тона, держался своего:

— Некогда годить, когда пришло время родить. Ча́вреешь ты, триста возов. Какой был коваль, а сломало. Всех так поломает. А с нами и сила наша утечет, триста возов. Думаешь, сыны