Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

Часть вторая

I

– Все тот же вы?

– Зачем меняться мне!1

Горе от ума.

Владимиру Петровичу Ашанину уже перевалило за пятьдесят лет, но «беспощадное крыло времени», как говорилось встарь, коснулось лишь словно pro forma этого «баловня природы» с той поры, когда мы впервые познакомились с ним, благосклонный читатель мой. В поредевшей довольно заметно шапке его волос начинали кое-где проглядывать серебряные нити, но волосы эти все так же живописно кудрявились вокруг смуглого, все еще свежего чела, и большие черные глаза горели все тем же юношески-пылким, соблазняющим женщин огнем, как в те давно минувшие годы, когда в полупрозрачной тьме майских ночей поджидал он Ольгу Акулину в аллеях Сицкого. «Обломок старых поколений», он оставался неизменно верен традициям своего былого дон-жуанства и, вопреки всяким «новым веяниям», пленял теперь демократок-дочек все теми же вкрадчиво дерзкими приемами обольщения, какими в оны дни завоевывал сердца маменек-«барынь». В свет он давно перестал ездить, да и какой же теперь «свет» в Москве? A в последнее время все часы, остававшиеся у него свободными от занятий по театру, проводил в Стрельне за Тверскою заставой или в одном скромном домике на Патриарших прудах: очень уж полюбил Владимир Петрович цыганское пение за этот год…

Мы застаем его в настоящуио минуту у себя дома, в его изящно убранной холостой квартире, в местности, соседней с Большою Дмитровкой. Десять часов только что пробило в его кабинете, отделявшемся от спальни большою ковровою занавесью. За нею, в спальне, происходит обычное здесь утреннее священнодействие. Дюжий русский парикмахер Федор, переименовавший себя «для репутации» во французского «Théophile, coiffeur»2, наводит красоту на своего клиента: бреет ему подбородок, подвивает усы и выливает на его расчесанную волосок к волоску голову целый флакон eau athénienne3… Ho вот он кончил. Старый красавец, оглянув себя в последний раз в широкое туалетное зеркало, у которого сидел, скинул с плеч пудермантель и, отпустив «Теофиля», направился в угол к висевшей там большой иконе Спасителя, пред которою теплилась неугасимая лампада, и стал благоговейно на молитву, обернувшись спиной к увенчанной гроздьями гологрудой вакханке, глядевшей пьяными глазами с противоположной стены… Тот же двойственный характер набожности и греховности носило и все остальное здесь: на столе пред зеркалом, между целою массой английских щеток, черепаховых гребней, ногтяных пилок и всяких иных принадлежностей тщательного туалета, гранатовые четки лежали рядом с маленьким бледно-розовым башмачком, очевидно скинутым «на память» с ножки молоденькой балерины; перламутровые крестики из Иерусалима, финифтяные образки от киевских святынь висели над кроватью, покрытой жемчужного цвета атласным одеялом, расшитым по краям гирляндой роз из сирени и с огромным вензелем владельца его посредине, – работа и подарок влюбленной мастерицы рукоделья. Запах лампадного масла пробивал сквозь своеобразный букет только что откупоренной большой склянки духов, содержавшей в себе какую-то смесь илан-иланга, ландыша и вервены, которую Ашанин приготовлял сам по изобретенному им особому рецепту… Во всем этом было что-то, невольно говорившее о типах кавалеров давно исчезнувших времен, когда религиозный энтузиазм и земные страсти переплетались органически в какое-то одно, цветистое целое. Недаром прозывал Ашанина «un raffiné»[46] du temps de la Saint-Barthélémy4 петербургский приятель его князь Щенятев, большой зубоскал, острослов и неудачник…

В кабинете ждали хозяина похолодевший уже стакан чая и актер Ростиславцев, седовласый и добродушный мудрец, за потерей голоса перешедший без малейшего неудовольствия с амплуа первого тенора московской оперы на роли податчика писем и гостя в труппе Малого театра, совершенно довольный пятью рублями разовых, которые получал за выход, благодаря особому предстательству за него Ашанина. Он, в изъявление благодарности и преданности Владимиру Петровичу, являлся к нему аккуратно каждый день в десять часов утра, присаживался к круглому столу, за которым тот отпивал свой чай из стакана медленными глотками, дымя в интервалах из пеньковой трубки, изображавшей нагую сирену с рыбьим хвостом; вынимал из стоявшего тут же футляра затасканные от частого употребления карты и принимался за пасьянс, за которым хозяин в свою очередь следил зоркими глазами. Разговоры между ними были коротки и относились исключительно к их домашним, театральным делам. С первым ударом одиннадцати часов Ростиславцев так же аккуратно вставал, раскланивался и отправлялся на репетицию. Не видя у себя утром за пасьянсом Ростиславцева, Ашанин, по всей вероятности, удивился бы в такой же мере, как если б ему сказали, что воры прошедшею ночью похитили Царь-пушку из Кремля.

– Здравствуйте, Петр Михайлович, – говорил он, выходя омовенный телесно и духовно из спальни и садясь на свое плетеное кресло у стола, – что нового?

– Три декорации разрешено написать для нового балета, – ответил тот, укладывая червонную даму на трефового короля.

– Вы почем знаете? – быстро спросил Ашанин. – У нас официально ничего нет из Петербурга.

– Шрам, декоратор, письмо получил, встретил его сейчас, идучи сюда; сам хотел к вам быть с этим, приятель у него там в конторе есть: вместо семи, пишет, декораций, на какие просят у вас в Москве разрешения, барон согласен на три, a представленную смету в десять тысяч изволил сократить на две с половиной.

– Я знал это, – с какою-то словно торжествующею улыбкой проговорил на это Ашанин.

Ростиславцев поднял на него с изумлением глаза:

– Как так, ведь вы, говорите, ничего официально не получали?

– Я и не официально… Варвара Афанасьевна открыла, – примолвил как бы таинственно старый красавец.

– Гадалка? В самом деле? Давно это?

И отставной тенор, смешав карты не вышедшего пасьянса, принялся торопливо тасовать их, не отрываясь взглядом от своего собеседника, откровение которого видимо заинтересовало его.

– Вчера заезжал к ней пред театром… Есть тут одно обстоятельство, беспокоящее меня, – примолвил, слегка морщась, Ашанин.

– Насчет Зильбермана? – участливо спросил Ростиславцев.

Тот махнул рукой:

– Я о нем и думать забыл! Коли отсрочить не хочет, пусть подает ко взысканию… Пусть все они подают! Рано ли, поздно ли, один конец – опишут… Нет, я о другом…

Ростиславцев качнул головой: знаю, мол, о чем.

– Так что ж вам Варвара-то Афанасьевна напророчила?

– Я вам говорю, просто удивительно, что за дар прозрения у этой женщины! Глядит в гущу, – она на кофейной гуще гадает, – будто в зеркале все так и проходит пред ней… «У вас, говорит, много теперь забот всяких и беспокойства, только вы напрасно не тревожьтесь, потому все это должно к вашему удовольствию кончиться. Перво-наперво, говорит, женщина тут