Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

на Любимах Торцовых да на Подхалюзиных, – пойди, подымись на высоту Гамлета или Валленштейна! Гениальный актер был покойный Пров Михайлович Садовский, a вздумал попробовать себя в Лире, – срамота вышла… Школа, традиция, воспитательное значение театра, – все это у нас сметено с лица сцены, хоть сначала начинай!.. Да что об этом говорить! – перебил он себя, проводя рукою по лбу. – Не поможешь!.. Возвратимся к вам, это гораздо интереснее. Мы будем просить о вас отсюда, я уговорю это сделать нашего здешнего набольшего; но вам следовало бы прежде самим заявить о себе…

– Дайте мне дебют! – поспешила она сказать на это.

Он усмехнулся:

– Заставьте нас дать вам его поневоле, a не из милости.

– Я вас не понимаю, – промолвила девушка, глядя на него с удивлением.

– Я вам открою одну из наших тайн, – ответил он ей шутливо, – вот видите, начальство у нас терпеть не может печати, но вместе с тем страшно ее боится, и всякий невежда и оборвыш, пишущий театральные рецензии в газетах по две с половиною копейки за строчку, представляется ему силой, с которою следует-де считаться… Интриганы знают это хорошо и проводят и поддерживают этим путем всякую бездарность и мерзость на сцене… Воспользуемся же этим орудием и мы в интересах хорошего дела. Вам прежде всего надо было бы показать себя на частной сцене, в Артистическом кружке, например, и в пьесе, которая у нас не идет, – в той же хотя бы «Марии Стюарт». Об успехах ваших в этой роли в *** было не раз уже говорено в газетах, и я не сомневаюсь, что такой же успех вы будете иметь и здесь. В Артистический кружок вы будете приглашены, когда только захотите, – я берусь это устроить. А как только вы там сыграете, мы и пустим сейчас в ход «благодетельную гласность». Возьму я за бока одного знакомого мне здешнего корреспондента петербургской газеты «Призыв» – она ведь там за Евангелие идет у лиц правительственных — он про вас и протрубит в своем московском фельетоне, благо ему случай этим лишний выйдет выругать правительственное ведомство… Дрянь ведь, по правде вам сказать, весь этот люд невообразимая! – презрительно засмеялся Ашанин. – Сам он чиновник и рода, и нрава чиновнического, и от казны норовит как бы побольше жалованья получить, а посмотрите, чего он тут ни настрочит: и про казенную монополию, и про чиновничий произвол в сфере искусства, и про гибель молодых талантов «вследствие печальных условий нашего общественного устройства», и так далее, и так далее… Нам-то все это на благо будет, – оживленно договорил он, – я постараюсь повести дело так, чтобы как раз вслед за его фельетоном пришло в Петербург наше представление о принятии вас на драматические роли классического репертуара, и тогда является огромнейший шанс, что нам не откажут из-за боязни, чтобы дирекцию по поводу вас не выбранили еще раз в газете «Призыв».

Настасья Дмитриевна тихо засмеялась.

– Для моего самолюбия, пожалуй, и не очень лестно из-за таких поводов добиться чести поступить на Императорскую сцену; но я самолюбию моему давно велела смолкнуть, – промолвила она с полувздохом.

– Помилуйте, ему в этом случае и говорить нечего! – поспешно вскликнул Ашанин. – Без реклам, подкупа или устрашения ничего не добьешься в наш век; все и вся поневоле должны подчиняться этому закону.

Из передней раздался опять звон колокольчика, и вслед за тем быстрыми шагами, не замечая или делая вид, что не замечает разговаривавших в гостиной, прошел мимо их в кабинет декоратор Шрам, красивый малый и закулисный сердцеед ашанинской школы, с какою-то папкой под мышкой.

Ларина поднялась с места:

– У вас дела, Владимир Петрович, я вас совсем заговорила… Когда же вы позволите мне зайти опять к вам узнать?..

У него еще раз пронеслось в голове о Варваре Афанасьевне и ее предсказаниях… Он поспешил ответить:

– Позвольте мне самому явиться к вам… Я надеюсь еще сегодня устроить дело о приглашении вас Артистическим кружком… Я бы мог привезти вам вечером ответ. Можно?

– Очень вам буду благодарна… если не очень поздно, – примолвила она, как бы несколько поколебавшись.

– Где вы остановились?

– У Харитония в Огородниках, дом Сретенской… Я там у старушки хозяйки живу, Лизавету Ивановну спросите, ее все там знают.

– Лизавета Ивановна, «ангел мой»! – вскликнул он, смеясь. – Да я ее издавна знаю… Вы с нею чрез Александру Павловну Троекурову познакомились?

– Нет, когда я два года тому назад покидала деревню, чтоб ехать сюда, я встретилась в нашем городе с доктором Фирсовым, что живет у Троекуровых, – он лечил моего покойного отца и очень хороший человек; – он меня и направил с запиской к этой старушке, так как я… не знала, где мне пристать в Москве, – добавила девушка с некоторою запинкой, – а теперь я у нее опять остановилась.

– Божья душа! – промолвил Ашанин, видимо тронутый. – Все та же она за всех раделица и богомолица?

– Все та же, – подтвердила с такою же в свою очередь тронутою улыбкой Настасья Дмитриевна; – у нее ведь маленькое состояние после отца осталось, но оно у нее все на бедных ушло. Александра Павловна ей этот домик купила с полным хозяйством и взяла с нее слово сохранить все это в целости до смерти, а то она бы опять все раздала… Ноги теперь у нее слабы стали; бегать по больным, к нуждающимся, как бывало прежде, ей уже тяжело становится, так она квартиру свою в странноприимный дом обратила. Вечно у нее какие-то старушки недужные живут, да дети-сироты, которых она как-то удивительно всегда умеет пристраивать к добрым людям… Мне там очень хорошо живется! – вырвалось как бы помимо воли у девушки.

Ашанин пристально взглянул на нее своими большими черными глазами и вздохнул почему-то во всю грудь.

– Так я к вам и Лизавете Ивановне отъявлюсь сегодня непременно, Настасья Дмитриевна, – сказал он, – и надеюсь с добрыми вестями.

Он крепко пожал ей руку, проводил до передней, раскланялся с оттенком какой-то особой почтительности – и, Бог весть чем необыкновенно довольный, вернулся своими мелкими шажками в кабинет, где Ростиславцев в ожидании его раскладывал уже третий пасьянс.

II

Mihi praeter omnes angulus ridet1.

Horat.

Захочу, один в четырех каретах поеду2.

Островский. Бедность не порок.

Это был один из тех, выросших, как грибы, после пожара Двенадцатого года, деревянных, оштукатуренных в позднейшее время, одноэтажных домиков, комнат в пять-шесть, с мезонином в две «светелки» над скрипучею лестницею, каких еще немало – и слава Богу! – осталось в