Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Вы устали, Владимир Борисович?

— Н-нет.

Снова молчали, слушали дождь. Она протянула ладони навстречу каплям. Потом убрала руки, отерла о платье. Стала молча смотреть в темноту. Начала было напевать, да словно спохватилась, умолкла.

Он видел лишь ее лоб, нос, губы и подбородок, остальная часть головы и плечи скорее угадывались в темноте.

— О чем вы сейчас думаете? — спросил он. — Рассказывайте, как я, честно! Не думая, пожалуйста!

— Надо ли? — спросила она, совсем невесело.

— Говорите, прошу вас!

— Я думаю, как складно и как странно устроен мир. Почему я не могу прижаться к вам, как к человеку, как к брату по земле? Вот так, — она резко повернулась, ткнулась лицом к нему в грудь. Как-то съежилась, словно затаила дыхание.

Он никак этого не ожидал. Машинально подхватил рукой ее голову, почувствовал на ладони тепло дыхания.

— Почему же не можете? — сказал растерянно.

Она резко отпрянула:

— Спасибо вам, Владимир Борисович!

Поправила волосы, одернула платье:

— В детстве нам всегда нужна мать. А когда становимся взрослыми?.. Человек не может жить один. Иногда так тошно, завыть впору. А разоткровенничаешься с кем, думают, навязываешься. Разве все в близости, в юбке разве дело? Душу нам природа дала, светлую, непорочную. Одни ее хранят, другие по грязи таскают. Одни дорожат чистотой. Если уж и грешат, то по любви. Другие судят иначе: все равно умирать! И праведнику и грешнику отведено равное число лет, равное место на кладбище. Вот вам и философия жизни.

Капитолина Михайловна поднялась, подставила руки под дождь:

— Как хорошо! Но уже поздно, пора отдыхать. Или будем делать перевязку?

— Завтра, — задумчиво ответил Кондрашов.

Она сказала: «Спокойной ночи!» — и ушла. А он еще некоторое время стоял, набирая в ладони дождевые капли. Беспокойство, чувство неловкости, еще что-то, что испытывал он недавно, все прошло, рассеялось. Пришло другое — успокоенность. Какой молодец она, подумал Кондрашов.

Он еще какое-то время думал о ней. Пытался перевести мысли на жену, не получалось: жена была далеко, а Капитолина Михайловна рядом.

26

Надо было ехать в трест. Его ждали там третий день. Надо было ехать в райком, он условился с Жандарбековым, что будет в субботу. Но ни в трест, ни в райком Кондрашов не поехал. Сначала думал отправиться после обеда, потом закружился на дамбе, у могильников.

Особых бед ураган не принес. Не сумев ничего сделать с бетоном, ветер вволю натешился над землей. Три первых пикета не пострадали, грунт был спланирован, укатан, делать ветру оказалось нечего. На четвертом пикете земля была снята сантиметров на двадцать, а на пятом настолько занесена пылью, что трудно было установить, где работали машины, что сделали и что надлежало сделать. Один скрепер, оставленный в выемке, оказался более чем на половину захоронен, в другом забита пылью кабина, у алимбаевского бульдозера оторвана дверка кабины.

День субботний оказался на редкость прохладным, работалось хорошо. Кондрашов сам пошел посмотреть, с какой стороны подступаться к могильникам, к городищу: надо же помочь Капитолине Михайловне, одна она со своими юнцами ничего не сделает.

Его удивила ее осведомленность в «фортификационных» работах предков. Один могильник она собиралась разрезать пополам, рассчитывая прямо попасть на захоронение, три других в верхнем ряду намеревалась раскапывать с боков, входить в них туннельным путем.

На городище ее помощники расставили белые и красные флажки, означавшие, где можно спокойно снимать наносной слой земли, и где с осторожностью, чтобы не попортить стен.

Вечером Капитолина Михайловна занялась стиркой. О вчерашнем разговоре даже не заикалась, словно его не было. Ходила веселая, независимая, даже, казалось, помолодевшая, все время что-то напевая. Перед сном, сложив выстиранное белье в ведро, ушла в палатки к рабочим, видно, еще раз поговорить о завтрашнем дне.

Кондрашов лег в вагончике. Ворочался, думал: рассердился Жандарбеков, надо было поехать в райком. Придется работать или нет — не в том суть, зачем портить отношения?.. Подумал о доме. Почему сегодня не поехал к семье? Завтра он на участке не нужен, командовать будет Капитолина Михайловна. Найдет что или нет? — интересно! А настойчивая она. Говорит: не уходите с участка! Не надо уходить! В самом деле, поехать в трест и сказать: раздумал я увольняться. Заявления-то не писал! И к вам не хочу идти. Остаюсь в Елесе. Сами бы сняли с работы? А не сняли бы. За что? Где-то дальше, через три, четыре месяца, могли бы придраться, но сейчас не к чему.

Утро наступило, казалось, апрельское, когда солнце бывает слишком молодым, не искушенным в любви к земле, немного любознательным, не торопится отдавать миру весь пыл и жар. В такую пору в скверах и парках на деревьях лопаются почки, меж ветвей шныряют грачи, каждая заплата на утоптанной земле покрывается щетинистой зеленью. Но в Елесе не было деревьев, грачей, трава давно пожухла, пожелтела, высохла, иллюзии весны не получалось.

Так же, как на работу, люди поднялись рано, завтракали торопливо.

На раскопках талант организатора проявился у Капитолины Михайловны особенно ярко. Кондрашов тоже получил лопату, встал рядом с одним из парней, начал обкапывать юго-восточный угол городища. Видел, как послушно отрывали землю Папин, Еремин, остальные рабочие, как подтянулись к курганам оба бульдозера и оба скрепера. Угол этот, где копал Кондрашов, немного спускался в котловину будущего второго водохранилища. Восточные ветры постоянно обдували его, и наносной земли было мало. После дождя глина оставалась еще влажной, лопата легко брала верхний слой. Но и глубже копать оказалось нетрудно: снизу вверх, вдоль и поперек земля была прорыта, проточена многочисленными ходами каких-то жуков и, лопаясь на этих ходах, отваливалась кусками.

Отсюда впадина видна была как на ладони. Вода из Елеса образовала большое озеро, затопила траву на дне, и стеклянистая гладь зеркально блестела под солнцем. Паводок спадал, но вода в отвод все еще шла и шла.

Часа через два пористая земля кончилась, лопата ткнулась в другую почву. Кондрашов кликнул парня из экспедиции, показал. Тот присел, осмотрел грунт, поковырял его палкой, сказал, что это уже стена городища. Светлые волосы его, казалось, совсем выцвели и торчали из-под широкой соломенной шляпы мокрой соломой.

— Ты давно работаешь с археологами? — спросил его Кондрашов.

Оказалось, второй год. А те двое уже в четвертой экспедиции, добавил он с завистью. Все они члены кружка