С любовью, Энтони - Лайза Дженова

— Послушайте, я вам сочувствую, я правда очень вам сочувствую. Но я не слышала никаких голосов. Эта книга основана на рассказе, который я написала много лет назад про мальчика, которого как-то раз видела на пляже. Он выкладывал на песке линию из камешков. А за последнее время я прочитала еще несколько книг об аутизме, которые каким-то образом наложились на мальчика из моего рассказа и того мальчика с пляжа, и я объединила их в этого персонажа. Честно.

Мальчик, выкладывающий на песке линию из камешков. Когда Энтони был маленьким, Оливия привозила его сюда, на Нантакет, на пляж Толстух и на Майакомет. Энтони и есть тот мальчик, который запомнился Бет, Оливия уверена в этом. Ее пробивает озноб.

— Я не знаю как и почему, но это мой сын руководил вами, когда вы писали эту историю. Она пришла не от вас. Она пришла через вас.

Бет оторопело смотрит на Оливию и ничего не говорит. Оливия сжимает рукопись, которую держит на коленях. Она не может уйти из этой гостиной, не убедив Бет в своей правоте. Она выдыхает и меняет тактику.

— Позвольте мне начать с самого начала. Мне очень понравилась ваша книга. Она берет за душу и не отпускает. — Бет, на мгновение растаяв, осторожно улыбается — словно лучик света пробивается сквозь крошечную щелочку в неприступной бетонной стене. — Но только вы ее не дописали. Ваша история не заканчивается там, где вы поставили в ней точку. — Улыбка Бет гаснет, но она внимательно слушает. — Нам нужно знать, что́ Энтони думает о том времени, которое он провел в этом мире, о своей жизни и об аутизме. В чем, по его мнению, заключалась цель его жизни? Это важный вопрос, который вы в своем романе оставили без ответа. Что значила для него его жизнь?

У Оливии срывается голос. У нее такое чувство, что ответ на этот вопрос ей необходим больше, чем воздух. Она столько времени задавала его в пустоту, моля об ответе, и вот перед ней сидит эта женщина, абсолютно ничем не примечательная, но теперь совершенно напуганная и сбитая с толку, ее соседка, которую она едва знает, но которая каким-то немыслимым образом, по какой-то непостижимой причине имеет доступ к ответу. Доступ к Энтони.

— Даже если вы считаете меня совершенно ненормальной, пожалуйста, послушайте меня. Вернитесь к вашей истории и допишите ее. Поверьте мне. У вас пока нет правильной концовки.

Вид у Бет по-прежнему слегка испуганный, но она слушает. И кивает:

— Я подумаю.

Оливия заглядывает Бет в глаза. Это максимум напора, который она может себе позволить.

— Спасибо. Я не могу выразить, как я вам благодарна. И поверьте мне, вы сами увидите. Вы поймете, что у вас получилась правильная концовка, как только ее напишете.

Бет прикусывает ноготь указательного пальца и смотрит на свою рукопись на коленях у Оливии.

— Вы в самом деле верите, что то, что я написала, исходило от вашего сына?

— Я это знаю.

У Оливии карие глаза. Эта книга — Энтони. Она не обладает сходством с ним и не основана на его истории. Она не напоминает ей о нем. Она и есть он.

Оливия поднимается, чтобы уйти, и по выражению глаз Бет понимает, что та намеревается забрать у нее рукопись. О нет, она не может оставить слова Энтони здесь. Она просто не может.

— Пожалуйста, можно мне взять этот экземпляр для себя?

Бет колеблется. Вид у нее озадаченный и измотанный.

— Ладно.

— Спасибо вам. Я не могу выразить, как я вам благодарна за то, что вы написали это. Вы позволили мне узнать моего сына так глубоко, как я никогда не могла его узнать.

Оливия убирает рукопись обратно в коробку, и Бет провожает ее к выходу. В прихожей Оливия заглядывает Бет в глаза, чтобы убедиться, что Бет видит ее по-настоящему, а потом крепко ее обнимает.

— Спасибо вам.

Бет, кивнув, шепчет:

— Пожалуйста.

Оливия влезает во все еще мокрые ботинки и куртку, неохотно прощается и уходит. Едва она успевает переступить через порог, как ветер срывает капюшон у нее с головы. Она бежит через лужайку к своему джипу, но, прежде чем открыть дверцу, останавливается. Она запрокидывает голову, подставляя лицо бескрайнему серому небу, ветру и дождю, и молится.

«Энтони, я знаю, что это ты. Пожалуйста, расскажи ей еще что-нибудь. Позволь мне узнать еще немного больше».

Она стоит на дороге под проливным дождем, беззащитная перед этим ветром, перед небесами, перед Богом. Она не представляет себе, почему Энтони предпочел обратиться к ней через Бет, а не напрямую. Но он обратился к ней. Она верит в это. Больше чем верит. Она это знает. Это Энтони, а не написанная пока концовка романа Бет — ответ на ее молитвы.

Глава 35

Ранним утром воскресенья Бет сидит на диване в гостиной у Петры, дожидаясь, когда та вернется из кухни с травяным чаем. Она снимает с обивки дивана черную ворсинку и щелчком отправляет ее на пол. У Петры белый диван, которому уже много лет, но он по-прежнему как новенький, без единого пятнышка. Сразу видно, что это комната женщины, которая живет одна, без мужа и детей!

Напротив дивана стоит кресло для медитаций, низенькое, цвета черного кофе, плетенное из ротанга, с высокой спинкой и белой подушкой (опять-таки без единого пятнышка!). Красивый розово-серый плед ручной работы свисает с сиденья, обозначая то место, где только что сидела Петра. На круглом низеньком кофейном столике рядом с кулинарным журналом и колодой карт таро горит лавандовая ароматическая свеча. Из декора здесь только черно-белая фотография Петры с братом, сестрой и родителями, живописное полотно, на котором изображен восход над морем, резная деревянная статуэтка в виде кашалота, денежное дерево в большом голубом керамическом горшке на полу, украшенное к Рождеству крохотными золотыми елочными шариками, и стеклянная миска с разноцветными стекляшками, обточенными морем. Телевизора у Петры нет.

Петра — все еще в пижаме, босая, с накрашенными ярко-розовым лаком ногтями на ногах — входит в комнату и протягивает Бет дымящуюся чашку. Потом по-турецки устраивается в своем кресле, закутывается в плед, отхлебывает из своей чашки и всем телом подается вперед, готовая продолжать разговор.

— Ну так это же просто потрясающе, — говорит она.

— Это бред какой-то, а вовсе не потрясающе.

— Ну, это, конечно, не очень просто уложить в голове, но я все равно считаю, что это потрясающе.

— Петра, это